Потолок над кроватью протекал с таким усердием, будто хотел пробить матрас раньше весны. Капля собиралась в тёмном пятне, вытягивалась и падала прямо в миску на полу, отзываясь раздражающим звоном. Элина открыла глаза, уткнулась щекой в грубую наволочку и несколько секунд слушала этот звук, надеясь, что всё вокруг ей снится.
Елена не спала, и от этой мысли у неё похолодели ладони. Комната была тесной, пахла мокрой шерстью, прогорклым салом и лекарственной настойкой, а в углу на трёх ножках стоял шкаф с перекошенной дверцей. Последним воспоминанием Елены Воронцовой была фара грузовика, вылетевшего на скользкий перекрёсток, и чья-то ладонь на её плече в машине скорой помощи. Потом исчезли и перекрёсток, и сирена, и её собственное тело, которое она знала тридцать два года.
Кто-то от души колотил в дверь. Элина села так резко, что в висках сразу заныло, и придержала лоб влажной ладонью. На комоде лежало маленькое медное зеркальце, в котором отражалось чужое лицо: бледное, узкое, с выцветшими ресницами и каштановыми волосами, кое-как собранными лентой.
– Открывай, вдова, или я войду с кузнецом, – хрипло пообещал мужчина за дверью. – Хватит прятаться и жалеть себя, госпожа Рейвис.
Имя кольнуло знакомством не сразу, словно память достала его из чужого ящика. За последние сутки Элина уже успела понять, что прежнюю хозяйку тела звали именно так, а её муж погиб неделю назад под колёсами почтовой кареты. Вместе с мужем исчезли деньги, поставщики и половина посуды из трактира внизу, зато остались долги, заплаканная соседка и привычка местных смотреть на молодую вдову так, словно она была частью мебели.
– Можете войти, дверь осталась незапертой, – сказала Элина, поправляя на плечах шерстяной платок.
В комнату вошёл плотный мужчина в сером сюртуке, слишком хорошем для этого дома. Он снял перчатки, оглядел кровать, миску под течью и остановился у комода, будто выбирал, что сможет унести первым. На его пальце блеснул перстень с зелёным камнем, а под мышкой лежала кожаная папка, тщательно перевязанная шнуром.
– Лудин Варш, торговый поверенный господина Карна, – представился он с усталым видом человека, которому приходится объяснять очевидное. – Вчера вас не нашли, позавчера вы принимали настойку, а срок платежа всё равно пришёл.
Элина поставила босые ноги на холодные доски и не стала делать вид, будто поняла каждое слово. За ночь в её памяти всплыли обрывки чужой жизни: широкая стойка внизу, толстый мужчина с рыжими усами, вечные споры о цене овса и подпись Элины Рейвис на договоре, который она не читала. Прежняя хозяйка таверны боялась бумаг так же сильно, как огня в сухом амбаре.
