— Ты собираешься меня убить? — спросил Август.
И как ни в чём не бывало налил мне чай.
Я улыбнулся и протянул руку к изысканно расписанной золотыми цветами фарфоровой чашке. Сделал это из вежливости. Аромат был такой, что я мог блевануть: несло то ли перебродившими травами, то ли уродскими цветами-вонючками, то ли дерьмом из царского нужника — в этом мире упорно заменяли нормальный человеческий кофе всякой дрянью. Кофе хотелось до жути, и однажды меня им угостил тот, которого я отправил на эшафот, и я тысячу раз жалел, что способствовал его смерти так и не узнав, где он нашёл тот чудесный кофе, которым угощал меня.
— Убить вас? Императора? Как можно! — ответил я вопросом на вопрос.
Сам Август не стал наливать себе свой поносный чай. Плохой признак — значит, в моей чашке действительно то ещё дерьмо. А кофеёк-то у Императора есть, уж наверно... только мало, и он его этот благородный напиток для своей шибко важной персоны.
Вчера я и Василис сидели в этом же кабинете и открывали личный архив Императора. Закончилось всё весьма бодро: первоначальный Август согласился на начало передачи личности, а потом официально своё согласие отозвал. Отказ зарегистрировали до окончания процедуры, только кто-то решил, что мнение владельца тела можно больше не учитывать, и довёл перенос до конца. Так нынешняя личность Императора оказалась в теле, которое сидело передо мной и задавало неудобные вопросы.
По условиям договора с Партнёром мне следовало законно отправить на эшафот Августа, я вся эта трагикомедия начинала напоминать фарс. Возможно, Император и правда наворотил достаточно. Двести лет на троне — это не шутки. В Москве некоторые мои клиенты за два месяца директорства успевали украсть столько, что следователь уставал нумеровать эпизоды.
Август между тем продолжал смотреть на меня — как человек, которому врач уже назвал заболевание, но пока не понял, смертельно ли оно, так как не разбирается в терминах.
— Я задал не праздный вопрос, Иван.
— А я не пошутил. Убивать вас не собираюсь.
— Ваш договор с Партнёром предполагает другое.
На столе перед Августом лежала серебряная пластина Первого реестра и три одинаковые папки в тёмно-красных обложках. Я отметил их сразу, когда зашёл в кабинет, но спрашивать про них не спешил — надо, Император сам расскажет, а не надо — значит не моё дело. Двадцать лет адвокатуры научили одной полезной вещи: если человек специально положил перед тобой документы, он всё равно их покажет.
Август показал на пластину.
— Найденный вчера отказ позволил открыть связанный слой Первого реестра. Система не знает Ивана Винторогова как гражданина, не понимает, откуда взялась ваша душа, и прежнее тело определить не может. Но она видит связь между вашей личностью, телом Курта де Гри и внешним обязательством, которое закрепилось в момент переноса.
