Папка, потёртая, с успевшим слегка засалиться шнурком, лежала на столе капитана Звягина. Пётр Звягин смотрел на неё с задумчивым видом и смолил папиросу — уже четвёртую за этот час.
За окном лил дождь — нудный, сентябрьский. Такой заряжает на трое суток и превращает дороги в глиняное месиво. В воспоминании мелькнула размытая такой же затяжной моросью колея, свет жёлтых фар УАЗа и ночная дорога через лес. Только тогда был не сентябрь, а начало июля. Звягин покачал головой, как бы соглашаясь сам с собой.
Лампа под зелёным абажуром гудела на одной ноте — тонкой, комариной. Если прислушаться, можно было различить, как в проводах потрескивает электричество. Звягин слушал. Не хотел, а слушал. Лишь бы не открывать папку.
Но рука сама потянулась к завязкам. Легко, почти как к халату родной жены, он развязал шнуровку.
Обложка картонная, тёмно-серая, затёртая на сгибах до белых нитей. В верхнем правом углу — номер. В центре — фамилия, выведенная фиолетовыми чернилами: «Дело 113-А. Афанасий В. и др.». Сокращение «и др.» всегда его раздражало. Что ещё за «др.»? У нас чернил дефицит или ограничение на количество слов? Тогда на кой ляд такой талмуд держим? Написали бы проще: «нашли, разобрались и проч., и проч.».
Звягин хотел было нервно сплюнуть, но, посмотрев на портрет Феликса Дзержинского, сдержался. Не пристало капитану харкать на рабочем месте.
Он открыл папку. Первой шла фотография.
«Чёртов пень», или «чёртов алтарь». Тьфу ты, мать твою, выругался про себя Звягин. Напридумывают ерунды и сами же в это верят. Ох, тёмен, тёмен народ наш, не приживается идея коммунизма в их мозгах. То ли время должно пройти, пока они проникнутся идеей, то ли уже поздно и буржуйское правление за все столетия окончательно их одурачило.
Снимал Кривошеев, уже покойный. Криво как-то вышел у него пень. Торопливо, словно боялся, что пень вырвется из кадра, выкопает свои корни и помчит прочь. Или наоборот — бросится на самого Кривошеева и задушит, обвив могучими корнями.
Звягин наклонил голову, пытаясь исправить заваленный горизонт снимка. Огромный дубовый пень-исполин в два обхвата, не тронутый гниением, разве что слегка изъеденный опоясывающими его грибами. Он торчал из земли под углом. Вокруг — примятая трава, чёрная, будто обугленная. На заднем плане — край кострища, глиняный горшок, тряпка, похожая на женский платок. Этот пень после сожгли и выкорчевали. Интересно, что теперь на его месте?
Звягин перевернул фотографию лицом вниз.
Следующий снимок: овечья шкура, чёрная, лежит на полу. Местами — бурая, жёсткая. Кровь. Экспертиза подтвердила: человеческая, группа вторая, совпадает с одной из жертв. И поверх крови — шерсть. Два слоя: овечий, грубый, и внутри, у самой кожи, — другой. Волчий.
