Теперь я изгнанник! Что ж! Я беглец. И пускай! Никто не нужен! Один проживу.
Злость все еще кипела в нем. Руоль взмахнул сюгом, втыкая его прямо в сугроб; широкое лезвие топора звякнуло об лед. Руоль уставился на отколотые грязно- черно-серые куски горящего камня, словно пытался зажечь их взглядом. Перед его глазами вставали лица и лица, и Руолю вот уже в который раз захотелось взвыть. Он лишь стиснул зубы и стал складывать камни в мешок. Потом подобрал сюг, взвалил мешок на плечо и побрел обратно к тороху. Это переносное жилище в виде конуса, крытое шкурой олья сиротливо примостилось к подножию холма.
Кругом снега. Напротив – еще один холм, небольшой торох почти незаметен. Вот он – сурт одинокого, его горький ночлег.
Постоянно тлеющая в груди злость несколько улеглась. Скоро он будет сидеть у очага, в тепле и уюте, а вокруг – холодная зимняя ночь. А, впрочем, зима умирает. Ненавистный Белый Зверь уже нетвердо стоит на ногах. Вот только Сэи – коварная луна. Время перелома и напряженной борьбы, когда ни одна из сторон уже не превосходит и еще неясно, каков будет исход. Время, когда случаются долгожданные оттепели, но столь же вероятно ударяют морозы, не менее лютые, чем в Чусхаан, предыдущую луну, не менее жестокие, чем в Чунгас – луну, что перед Чусхааном.
Из-за оттепелей и морозов – постоянная гололедица, отчего оронам все трудней добывать лувикту – свой белый мох. Не самая легкая луна, если вообще бывают легкие. И все же лучше тех холодных, темных, неживых, что идут перед ней. И зато потом придет Сурапчи, как называется следующая луна, а также козырек от солнечного сияния, чтобы не ослепнуть. В самом деле, света будет много, непривычно много после долгой зимней тьмы. Затем придет Муусутар – луна, когда отступят льды. А потом… луна Эдж с песней пробуждения принесет время тепла. Скоротечное – всего-то две луны, если не считать самого Эджа, – Ыргах тыйа и Оту, – но такое бурное, светлое. Именно тогда – жизнь, а зимой… зимой – зима.
Эдж… какое дивное, чудесное время, и чудесно само слово! Руоль скрипнул зубами, подходя к своему тороху. Да, Эдж… песня, веселый, чистый хоровод. Радость, ликующая радость! И все это будет не для него.
Двадцать зим он прожил. И стал изгоем. Хуже, чем…
Руоль угрюмо бросил мешок на хидасу – утоптанное место вокруг тороха, -остановился, посмотрел кругом.
Двадцать зим… вернее, уже двадцать первая подходит к концу. Именно в Эдж он появился на свет и тогда скажет, что прожил двадцать одну зиму. Пришел, когда весь мир – эджуген, – вся матушка мора дивно расцветала, проснувшись наконец от долгой спячки, стряхнув с себя сны, распустив косы, войдя в светлый хоровод небес и земли, запев счастливую песнь пробуждения, запев эдж.
