Приказ явился утром, когда Давен Сол был занят единственным, что имело для
него смысл: диалогом иглы и плоти.
В Институте не любили торжественности. Не было ни конных гонцов, ни тяжёлых
шагов гвардейцев. Лишь мальчишка-посыльный робко просунул голову в тяжёлую
дубовую дверь анатомического зала. Он произнёс имя хирурга так тихо, словно
извинялся за то, что вообще смеет дышать этим густым, пропитанным формалином
воздухом.
Давен не поднял взгляда. Он вёл восемнадцатый шов. Мир для него сузился до
крошечного участка багровой ткани в кольце яркого света лампы. Весь остальной
город с его суетой и интригами перестал существовать. Осталась лишь сталь,
шёлковая нить и податливое человеческое естество, тёплое и мягкое, как влажная
глина под пальцами мастера.
— Господин Сол, — повторил мальчик, переминаясь с ноги на ногу. — Из дворца.
Пакет.
Давен завязал последний узел, коротким движением срезал нить и только тогда
позволил себе выпрямиться. Позвоночник отозвался сухим хрустом.
Анатомический зал был его персональным храмом. Здесь не было истеричного
запаха свежей крови или жжёного мяса, как в операционных. Здесь царил покой
белого камня и высоких сводов, под которыми застыл рассеянный серый свет
ноября. Пахло воском, горьким антисептиком и чем-то неуловимым — так пахнут
старые библиотеки, где само время превращается в пыль. Здесь всё подчинялось
логике и анатомическому атласу. Здесь Давен всё понимал.
Конверт из тяжёлой кремовой бумаги холодил пальцы. Вместо привычного имперского
орла на сургуче красовался оттиск Личного Кабинета: две руки, сомкнутые в
рукопожатии над раскрытым фолиантом. Символ Слияния.
Давен не стал рвать бумагу. Он взял скальпель и одним точным движением
вскрыл край, словно делал надрез по фасции.
Текст был сух, как протокол вскрытия. Восьмая операция. Имплантация
золотого артефакта. Сердечная мышца, левый желудочек. Срок: четыре дня.
Присутствие обязательно. Внизу размашисто расписался Кабинет Его Величества
Каира IV, Защитника Престола и Хранителя Слияния.
Давен сложил письмо по старым сгибам. Бумага хрустнула в кармане халата. —
Скажи, что я принял к сведению, — бросил он мальчику, не глядя на него.
Посыльный исчез, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха. Миа,
стоявшая у соседнего стола, наконец перестала делать вид, что увлечена
препаратом. За четыре года работы она научилась читать Давена лучше, чем
медицинские трактаты. Она видела каждую новую морщину у него в уголках глаз,
каждое мимолетное ожесточение губ.
— Дворец? — её голос прозвучал слишком громко в этой тишине. — Восьмая, —
коротко бросил Давен.
