ЖЕЛАНИЕ БЕЗ ВОЗМОЖНОСТЕЙ
История мальчика, который хотел быть нужным —
а мир делал вид, что не замечает.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Сия летопись не овеяна славой триумфатора и не окроплена кровью великих сражений. Перед вами – исповедь, тихий голос ребенка, чье единственное упование сводилось к самому естественному и, увы, самому хрупкому человеческому тяготению: обрести причал у родного берега, врасти в чужую судьбу, стать не просто спутником, но частью единого целого.
Казалось бы, удел незатейливый, почти смиренный. Но порой именно кроткие чаяния оборачиваются недосягаемым абсолютом. И виной тому не их внутренняя немочь, но сама ткань бытия, воздвигающая между человеком и его мечтой стену – прозрачную, как чистый воздух, и монолитную, как гранит.
Его звали Арсен. Его колыбелью стал город, затерянный в череде безликих будней, и семья, чья обыденность не сулила потрясений. В его детстве не было места черной тирании или явному ужасу; оно было лишь до краев пропитано абсолютным, звенящим одиночеством. Этот вакуум, эта прозрачная пустота и выковали его естество, став незримым пульсом всей его жизни. Одиночество гнало его вперед, заставляя вновь и вновь искать крохи человеческого тепла там, где мир привычно отвечал лишь ледяным безразличием.
Я веду этот рассказ без фальши и благородной ретуши. Ибо приукрашенная скорбь – лишь глянцевый слепок, лишенный дыхания. Здесь же – обнаженная, пульсирующая подлинность.
Всмотритесь в эти строки внимательней. Быть может, в зыбком отражении слов вы внезапно узнаете знакомый лик. Или – самого себя.
Детство: покуда чаяние не сменилось смирением
ГЛАВА 1
Осколки первого ковчега
Четырехлетний Арсен впервые коснулся незримого разлома, осознав призрачность слова «вместе».
Он замер на вытертом паркете гостиной, всецело поглощенный возведением игрушечного чертога. Кубик ложился на кубик, послушный воле маленького зодчего; в воображении ребенка рос идеальный дом – высокий, пронзенный столпами света из исполинских окон. Башни рушились, но он воздвигал их вновь с кротким упорством творца. Однако подлинное крушение вершилось не на ковре, а в самом воздухе квартиры.
Мать затворилась в кухонных недрах, отец – в глухом безмолвии дальней комнаты. Между ними пролегла великая тишь. Не та благостная тишина, что дарует исцеление, но гнетущая, предгрозовая хмарь, застывшая в ожидании разряда, который всё не наступал.
– Мама, – сорвалось с его губ, почти невесомо. – Что? – донеслось из-за двери. Голос был сух, отрывист, зажат в тиски опостылевшей обыденности. – Приди ко мне. Я строю дом. – Позже, Арсен.
