Города, как и люди, не забывают войну. Они просто учатся шуметь громче.
Верея орала мне в уши. После ватной тишины передовой, где каждый шорох мог быть последним, городская суета била по нервам. Скрежет железных ободов о булыжник, визгливые крики чаек над каналом, лай собак — всё это сливалось в канонаду, от которой хотелось забиться в щель.
В какой-то момент прямо за спиной с грохотом обрушилась стопка пустых железных поддонов, соскользнувших с телеги кузаря. Лязг. Резкий, вспарывающий воздух.
Прежде чем я успел осознать, что я на окраине мирного города, а не в грязи под Ольховкой, ноги сработали сами. Я резко пригнулся, вжимая голову в плечи и ныряя под ближайший козырек лавки. Показалось, что сейчас над головой распорется небо и прямо в меня прилетит тяжелый снаряд баллисты степняков.
Я замер на пару мгновений, вцепившись пальцами в облупившееся дерево прилавка. Мимо прошли двое мещан, брезгливо огибая «пьяного солдата». Возница-кузарь лишь лениво выругался, поднимая поддоны. Для них это был просто шум. Для меня — вестник смерти, который на этот раз промахнулся.
Вечная война кончилась — для меня. Десять зим рекрутской каторги. Я полз обратно в Верею. Шагал по пыльным булыжникам мостовой, влача лёгкий мешок с пожитками и тяжёлую тишину в голове. Из всех парней, кого я знал с детства, Вечная не оставила в живых никого. В кармане медяков — на неделю хмеля и тревожных снов. Последнее жалованье.
Я чувствовал на себе косые взгляды: мещане в чистых кафтанах брезгливо подбирали полы, завидев мои заношенные сапоги и пустой, выгоревший взгляд. Одна баба, торговавшая кислым сбитнем, завидев меня, инстинктивно прижала к себе сына, закрывая ему глаза ладонью. Ребёнок испуганно замер, выглядывая из-за её юбки, словно я был не человеком, а живым мертвецом, принёсшим на подошвах пепел войны. Я не винил их. В моих глазах они видели ту Верею, о которой хотели забыть — город, который кормит передовую своими сыновьями.
С севера столица встретила меня как старая шлюха: раскинула объятия, от которых воротит. В нос ударила вонь сточных канав. Гарь от кузарских наковален, шум, суета, крики, удары молотов в мастерских. Дым проникал в нос и оседал сажей на языке. Я сплюнул на мостовую.
Дорога через Ржавец петляла, фабрики чадили, словно раны, не зажившие после бунта. Тут я родился, в этой самой гари, где отец ковал у горна, а мать шила рубахи для артелей. Поэтому мы не сдохли с голоду. Бунт забрал их — толпа швырнула куль с песком в стражу, стража ответила шквалом стрел. Я уцелел, спрятавшись в кадке с мусором, с тех пор ненавижу толпу: она пахнет потом и ненавистью. Ржавец нисколько не изменился: ветхие трубы бьют паром. Кузари молотят по железу, и эхо отдаётся в груди. Бум-бум-бум.
