Записка выскользнула из пальцев и бесшумно легла на тумбочку. Катя смотрела на неё несколько секунд. Буквы расплывались перед глазами.
«Прости, мама».
Слова, которые ничего не изменят. Прощения просят, когда собираются что-то изменить. А в себе она ничего менять не собиралась. Она собиралась сдохнуть или найти себя — тут уж как повезёт.
Комната выглядела чужой. Словно она уже покинула её много лет назад и вернулась только сейчас, чтобы забрать последние вещи. Игрушки на полке — пыльные свидетели детства, которое кончилось слишком рано и слишком поздно одновременно. Плюшевый медведь с оторванным ухом, которого она когда-то таскала всюду, теперь скалился пустыми глазницами — выцветшие пластиковые глаза выпали, оставив только чёрные дыры. В них чудился укор.
Цветы на подоконнике, которые мать поливала каждый день, разговаривая с ними, как с детьми, тянули к стеклу мясистые листья. Катя ненавидела эти цветы. Они всегда были здоровее и счастливее её. В их зелёной плоти чувствовалась какая-то издевательская насмешка над её собственной бледностью и вечной усталостью.
Сумка уже ждала в шкафу, забитая самым необходимым: сменная одежда, тёплая кофта, ножницы, спички, немного денег, которые она копила несколько месяцев. Катя достала сумку, стараясь не шуршать, но половица под ногой выдала тихий, предательский скрип. Она замерла, вслушиваясь в тишину квартиры. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ничего. Только дыхание спящего дома и гул холодильника на кухне.
В коридоре пахло мамиными духами и одиночеством. Этот запах въелся в стены, в шторы, в её собственную кожу. От него невозможно было отмыться.
Гитара висела на вешалке под курткой. Старая, потрёпанная. Катя сняла её, и пальцы сами нащупали струны. Металл отозвался едва слышным звоном. Она не играла почти год. Мать сказала, что музыка мешает учёбе. Что гитара — для бездельников. Что надо думать о будущем.
Будущее. Смешно.
Катя сунула гитару в чехол, закинула за спину поверх рюкзака и двинулась к двери. Замок щёлкнул оглушительно громко. Она замерла на лестничной клетке, ожидая, что вот-вот из квартиры выскочит мать. Но нет — тишина. Только где-то наверху заплакал ребёнок, и этот плач резанул по нервам, всколыхнув в душе что-то тёмное.
Дверь подъезда лязгнула за спиной, как выстрел. Катя вышла на улицу, и ночной воздух ударил в лицо сыростью и свободой. На миг ей показалось, что она вынырнула из-под воды. Лёгкие расправились, в груди стало легко — так легко, что захотелось смеяться. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло, и поняла: это её первый настоящий вдох за последние годы.
