Дым от костра, густой, сладковатый и терпкий, пахнущий сосновой смолой, горящей хвоей и обещанием абсолютной, дикой свободы, не спешил расставаться с землёй. Он стелился низкой, ленивой пеленой над чёрным, как полированный обсидиан, зеркалом горного озера. Казалось, он не хотел улетать в ледяную высь звёздного неба, а цеплялся за воду, вплетаясь в её неподвижную гладь. Он смешивал дрожащее отражение нашего огня с холодными, идеально отточенными отражениями звёзд, создавая призрачную, колышущуюся вселенную прямо у нас под ногами – мир-двойник, живущий по своим, непонятным законам тишины и глубины. Здесь, на самом краю цивилизации, куда можно было добраться только на скрипучем, израненном бездорожьем «уазике», а потом ещё три часа пешком по звериной тропе, петляющей среди вековых кедров и валунов, покрытых мшистым бархатом, мы чувствовали себя не туристами, а первооткрывателями забытой земли.
– Вот это… вот это и есть жизнь, – протянула Катя, закутываясь в грубый шерстяной плед и прижимаясь к Дане. В её голосе звучала усталая, блаженная радость. – Никаких дедлайнов, никакого ворчания и трёпа начальника. Никакого фонового гула машин. Только мы, эта древняя тайга, гречка с тушёнкой и небо, в которое можно смотреть вечно.
– И комары, – мрачно, но беззлобно добавил Рома, с хлопком шлёпая себя по загорелой шее. – Озвученная дань природе. Литр крови за вечер – минимальный взнос. Чувствую себя ходячим банкетом для всего гнуса в радиусе десяти километров.
Мы рассмеялись. Этот смех – тёплый, немножко хриплый от усталости и чистого воздуха – был нашей общей мелодией этих выходных. Нас было шестеро. Я, Лера, со своим вечно болтающимся на шее фотоаппаратом, пытающаяся поймать неуловимое – дух этого места. Неистребимо жизнерадостная Катя. Даня, наш бессменный костровой, умелец с топором и просто человек, на чьих плечах держался весь быт этого похода – он молча улыбался, поправляя поленья. Угрюмый на вид, но до бесконечности добрый внутри Рома, вечно ворчащий, но первым несущий рюкзак, если кто устал. И Витька. Виктор. Настоящая душа и двигатель нашей компании, непревзойдённый рассказчик, знаток самых невероятных, часто похабных, а порой и леденящих душу баек, которые он, казалось, выкапывал не то из пожелтевших книжек, не то из тёмных глубин собственного воображения.
Именно Витька, доев свою подрумяненную на углях сосиску до последнего кусочка и обтерев руки о джинсы, обвёл нас медленным, заговорщицким взглядом. Этот взгляд – прищуренные глаза, чуть поднятые брови – мы знали хорошо. Он всегда предвещал какую-нибудь дичь, невероятную историю, которая заставит нас то хохотать до слёз, то невольно оглядываться в тёмный лес.
