Глава 1. Тишина после звёздного зова
Тишина на заброшенном маяке «Хирон-7» была не мертвой, а живой. Она вибрировала низким, едва уловимым гулом – отзвуком давно утихших гравитационных бурь, застывшим в сверхпроводящих сердечниках станции. Этот гул проникал в самые стыки металлических конструкций, заставляя их слегка дрожать, словно струны гигантского инструмента, на котором давно перестали играть. Воздух (то, что оставалось от него в системах рециркуляции) был холодным, сухим и пах озоном, статикой и пылью веков – сладковато-горьким ароматом распадающихся полимеров и застывшего машинного масла.
Курсант-пилот Игорь Соколов ощущал эту вибрацию кожей, точнее, тем шестым чувством, что пряталось в глубинах его измененного сознания. «Кинэстетическое предвидение» – так сухо, казённо назвали этот дар в медкарте Космофлота, занеся в графу «Аномальные нейрофизиологические отклонения, требующие наблюдения». Теории, рожденные в тиши белых кабинетов, говорили, что его мозг с рождения был настроен на фоновые колебания пространства-времени, улавливая искажения в квантовой пене на планковском уровне. Для Игоря же это был не предмет изучения, а его личная тюрьма и компас одновременно. Внутренний компас, рисовавший не линии магнитных полей, а призрачные шрамы на теле реальности – разрывы, складки, те самые «гравитационные волны», чей шёпот он один мог слышать. Шёпот, который часто превращался в невыносимый рёв, стоило ему оказаться рядом с работающим варп-двигателем или в эпицентре подпространственной бури.
Его патрульный челнок «Стрежень», старый, видавший виды «Сокол-М», завис у причального кольца, словно усталый жук у края серебряной паутины. Свет прожекторов выхватывал из тьмы облупившуюся обшивку станции, покрытую инеем конденсата и микрометеоритными сколами. Задание было рутинным, скучным: проверить не отвечающий на запросы автоматический маяк на самой окраине сектора Дзета, в зоне, которую давно списали со счетов картографы. Но уже при подлёте, за тысячу километров до «Хирона-7», Игоря пронзила острая, сладковато-горькая «нота» в хоре пространства. Здесь был разрыв. Не катастрофический, не зияющая рана, а старый, почти заживший, аккуратно зашитый самой тканью мироздания, но его эхо всё еще звало, манило, царапало по нервам, как звук разбитого стекла, который слышен только ему.
Зачем я здесь? – мелькнула привычная мысль. Не из страха, а из глухой усталости. Усталости от вечного внутреннего шума, от взглядов сослуживцев, в которых читалось непонимание, смешанное с опаской. Его не гнали, но и не приближали. Он был инструментом. Аномалией. И эта проверка заброшенного маяка – идеальный способ убрать инструмент с глаз, пусть и на время.
