Если бы Льва Трофимова спросили, какое место на свете он считает самым безнадёжно скучным, унылым и убивающим всякую мысль, он, не колеблясь, указал бы на кабинет физики в своей школе № 127, известной также как «Учреждение с сомнительными перспективами».
Кабинет был точной копией самого себя вот уже лет тридцать, если не больше. Стены цвета разбавленной манной каши, штукатурка на которых пузырилась в углах, словно кожа на заваренном кипятком пудинге. По этим стенам, как по карте неизвестной страны, тянулись трещины – тонкие, почти изящные, будто нарисованные усталым художником. Пахло здесь всегда одним и тем же: пылью, старой древесиной парт, химической тоской формалина из чучела крота в стеклянной банке на дальней полке и – особенно сильно по понедельникам – отчаянием.
В понедельник, ровно на третьем уроке, физику у 8 «Б» вёл Виктор Викторович Крятов. Говорили, когда-то он мечтал стать астрономом и открыть новую комету, но судьба занесла его сюда, и теперь его главной астрономической задачей было с грохотом открывать и закрывать штору, которая вечно цеплялась за подоконник. Голос у Виктора Викторовича был ровным, как линолеум на полу, и таким же серым. Он мог сорок минут подряд рассказывать о законе Ома, и от его монотонной речи воздух в классе становился вязким, как кисель. Ученики под его бормотание клевали носами, рисовали в полях тетрадей или смотрели в окно, где за грязным стеклом шевелились ветки тощего тополя – единственного признака, что за стенами школы ещё существует какая-то жизнь.
Лев сидел на предпоследней парте у окна – стратегически лучшее место для наблюдения за тополем и для того, чтобы быть незаметным. Он был мальчиком невысоким для своих четырнадцати, худощавым, с небрежными тёмными волосами, которые вечно падали на лоб, и большими, очень светлыми глазами, которые в последнее время смотрели на мир с постоянным удивлением, будто он только что проснулся и не мог понять, где очутился. Этот растерянный взгляд раздражал некоторых учителей и служил вечным поводом для подначек со стороны таких, как Стас Баркан.
Стас, крепкий, как молодой бычок, с короткой щёткой волос и вечно сияющей от самодовольства улыбкой, сидел через ряд и время от времени бросал на Льва взгляды, полные презрительного веселья. Баркан был царём этого маленького болотца. Его уважали за силу, боялись за умение подставить и ненавидели за то, что он, кажется, чувствовал и то, и другое и наслаждался этим. Сейчас он, прикрыв учебник по физике раскрытым комиксом, что-то шептал своему соседу, периодически кивая в сторону Льва и фыркая.
