Октябрь 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». Подвал.
Тишина здесь была не пустой. Она стояла в горле комком ваты — плотной, сухой, в которую не продыхнуть. Джек сидел на бетонном полу, привалившись спиной к стене, и слушал, как медленно стекает время. Капли где-то за трубами падали с интервалом в семь ударов сердца. Семь. Семь. Семь. Он сбился на сорок девятом. Или на пятьдесят шестом.
Света в подвале не было. Вернее, он был — серый, мутный, без источника, словно сама плесень на стенах начала светиться. Он висел в воздухе, не давая теней, не давая ориентиров, и от него болели глаза. Особенно левый. Глухая, тупая боль за глазницей — как будто кто-то пытался выдавить его пальцем изнутри, через череп. Джек потёр веко костяшками. Кожа под пальцами была шершавой, сухой, как наждак. Треснувшая. Он не помнил, когда в последний раз видел воду.
— Ты забываешь, — сказал голос.
Голос исходил из груди. Из того места, где раньше была пустота — холодная, зияющая, а теперь там кто-то сидел. Складчатый и спокойный. Как старый квартирант, который давно перестал стучаться.
— Ещё немного, — голос стал тише, почти шёпотом забирался под рёбра. — И ты не вспомнишь, как тебя зовут.
— Заткнись.
Губы потрескались до крови. Корка запеклась, и когда он шевелил ртом, трескалась снова. Во рту было сухо, язык казался куском старой кожи. Он не пил уже непонятно сколько. Просто не хотелось. Жажда давно перестала быть острой — она превратилась в тупую, привычную боль, с которой можно жить. Как с больным суставом.
Джек попытался вытащить из памяти лица. Шестерых.
Девочка с тёмными волосами. Она рисовала. Чем — карандашом? Кистью? Что именно — стёрлось. Остался только образ: склонённая голова, тонкая шея, свет от окна на бумаге.
Мальчик с ножом. Карие глаза. Он боялся темноты — у него был тик, когда гас свет. Дёргалось веко. Джек помнил, как оно дёргалось, но не помнил, как того мальчика звали.
Высокий. Зелёные глаза. Он что-то обещал. Кажется, вернуться. Или не обещал — просто сказал, что так надо. В его голосе была тяжесть, как у человека, который всё решил за всех.
Две девушки. Одна рыжая. Смеялась громко, с присвистом. Другая — чёрные волосы до пояса. Она молчала. Часто молчала. И когда молчала, становилось спокойно.
Имена ускользали. Они крутились на языке, почти ощутимые — как вкус того, что ты ел в детстве и не можешь вспомнить название. Вкус был — названия нет.
— Они не придут, — сказал голос. Без смеха. Скучно, как о погоде. — Забыли. Живут своей жизнью. Ты у них — просто дурной сон, который перестал сниться. — Пауза. — Если он вообще был.
