Третью чашку мать поставила перед пустым стулом.
Леонид успел подумать, что она позвала ещё кого-то, и приготовился спокойно объяснить, почему это плохая идея. За двадцать лет он участвовал в разговорах, к которым готовились дольше, чем жили сами разногласия. Чужое присутствие иногда помогало. Иногда давало людям зрителя, ради которого стоило стать ещё несчастнее.
— Эта моя, — сказала Зоя Павловна. — Не смотри так. Я тоже здесь живу.
Он снял куртку со спинки стула.
— Поставлю в прихожей.
— Положи на коробку. Крючки Глеб уже отвинтил.
В квартире пахло мокрым картоном и тем пыльным теплом, которое возникает, когда передвигают шкаф, двадцать лет простоявший у стены. Леонид вдруг увидел собственный рост: на светлых обоях за буфетом сохранилась полоска с карандашными отметками. Последняя приходилась ему чуть ниже плеча. Кусок стены между полоской и дверью был чистым — мать уже сняла висевшую там фотографию.
Он положил куртку поверх коробки с надписью «НЕ СТАВИТЬ СВЕРХУ». Постоял, поднял куртку и переложил на соседнюю.
— На ту можно, — отозвалась мать из кухни. — Там ничего нет. Я её для тебя оставила.
— Коробку?
— Да. Под то, что опять не возьмёшь.
Внизу, во дворе, хлопнула автомобильная дверь. Леонид проверил время и убрал телефон раньше, чем мать успела это заметить.
— Он придёт?
— Уже пришёл. В комнате.
Из-за прикрытой двери донёсся короткий скрежет, затем два глухих удара. Кто-то тянул мебель через порог, не желая просить помощи. Леонид знал этот способ передвижения тяжестей и этот промежуток между ударами. В детстве Глеб точно так же спускал с лестницы деревянные санки: подтянет к себе, упрётся коленом, даст им упасть на следующую ступеньку.
Мать сунула Леониду чистое полотенце.
— Вытри руки. У меня вода в ванной пока идёт.
— А на кухне?
— Там кран сняли. Новым жильцам всё равно другой нужен.
— Могла бы сказать, я бы приехал.
Зоя Павловна посмотрела на него и стала отрезать от яблока коричневый бок. Нож у неё был маленький, с обмотанной ручкой, и двигался так неторопливо, что Леонид успел рассердиться на себя за сказанное.
— Приехал сейчас, — ответила она. — Вымой руки.
Когда он вернулся, Глеб стоял у кухонного окна с отвёрткой в руке.
Леонид прежде всего заметил седую прядь над ухом. Она была гуще, чем на редких снимках, которые мать показывала с телефона, и не шла брату: делала его похожим на человека, которого Леонид знал недостаточно хорошо, чтобы судить, что ему идёт. Глеб был в тёмной рабочей рубашке. На груди, чуть выше кармана, торчала нитка; пуговицу пришили недавно и другого цвета.
