Эти записи попали ко мне случайно, если что-то вообще бывает случайно.
Квартиру на девятом этаже обычного дома, какие стоят у любой станции метро, сдавали заново после жильца, который съехал, не съезжая. Вещи остались на местах, за три месяца было заплачено вперёд, ключи лежали в почтовом ящике. Хозяйка позвонила знакомой, знакомая знала меня, а я в тот год работал редактором и был единственным человеком в её окружении, который, как она выразилась, понимает в бумагах.
Бумаг оказалось три тетради в клетку, одна общая, толстая, в коричневой обложке, и пачка листов, вырванных из какой-то инструкции. Всё это лежало в холодильнике, на средней полке, рядом с пакетом кефира. Срок годности у кефира истёк за неделю до моего прихода. Я до сих пор не знаю, почему это кажется мне важным.
Жильца никто не искал. Не потому, что он был одинок: судя по записям, у него были мать, коллеги и какая-то бывшая. Просто его отсутствие оказалось незаметным. Ему писали в рабочий чат, и чат, кажется, продолжал отвечать сам. Мать звонила по воскресеньям, трубку никто не брал, и она, по словам хозяйки, не волновалась. «Он всегда такой был», сказала она. Я записал эту фразу, потому что не понял её.
Текст я привёл в порядок, насколько это было возможно. Дат в записях почти нет, автор нумеровал их и называл опытами. Часть страниц оформлена как руководство пользователя. Я сохранил это оформление, хотя так и не выяснил, к какому устройству прилагалась инструкция.
Отдельно о полях. Почти на каждой странице есть пометки другим почерком. Сначала редкие, по слову, потом всё длиннее. Почерк мелкий, наклонный, с лишними петлями, словно писавший никуда не торопился. Я набрал эти пометки курсивом и оставил там, где они стоят. Кто их писал, я не знаю, а графологу показывать не стал.
И последнее. Работа над рукописью заняла у меня почти год. Под конец я стал замечать, что, перечитывая поля, узнаю в наклоне букв что-то знакомое. Сегодня утром я открыл свой ежедневник и долго смотрел на собственную запись о покупке хлеба.
Дальше читайте сами.
