Это случилось до начала времён. Всё, что мы зовём мирозданием, спало тогда в чреве вечной Тьмы – не пустоты, а первородного бессознательного покоя. Не было ни «до», ни «после». Лишь немое, бесцельное «сейчас».
Из самой сердцевины небытия, против всякой возможности, вырвалась вспышка. Не свет – а вопль. Первая мысль, первый крик «Я есмь!», разрезавший безгласую вечность.
Он не осветил тьму – он оттолкнул её, ибо был не просто сиянием, а утверждением. Свет сгустился, обрёл очертания, и из него возник лик. Он был могуч и великолепен. От его взгляда бежали последние клочья первозданной мглы, уступая место пустоте нового рода – пространству, готовому к заполнению.
Звали его О́лдай, что означало «старый свет», ибо в самый миг своего явления он уже ощущал в себе тяжесть всех грядущих эпох. Это был не акт рождения – это было первое вопрошание, брошенное в лицо небытию. Сам его взгляд стал творческим жестом: он призвал из пустоты три измерения и запустил стрелу времени, навсегда разделившую единое «сейчас» на «было» и «будет».
Олдай, одинокий в новорождённой реальности, протянул руку к отступающей Тьме, пытаясь найти в ней собеседника, исток или хотя бы отзвук родственной души. Но та воспротивилась, как живая ткань – лезвию. Её молчание разорвалось первым и последним словом, больше похожим на рану в ткани мироздания:
– Глупец! Тьма со Светом не совместна! Я – вечное начало и конец. Ты лишь вспышка в моих глазах. Угасни!
В этих словах не было злобы. Была лишь холодная, непреложная истина, осознаваемая самой материей реальности. Олдай понял, что диалога не будет. Он ощутил леденящее бремя творца и невыразимый холод бесконечности, лижущий границы его существа. Творить в таком одиночестве было невыносимо. Но сдаться и угаснуть – значило признать правоту Тьмы, стереть всё сущее обратно в небытие.
Чтобы выстоять, он обратился внутрь себя. Не из ничего, а из самых основ своей сущности – из надежды, блаженства, решимости, необходимости и мудрости – он выпестовал пять новых сознаний. Это не были слуги или дети, но аспекты его собственной природы, обретшие голос, волю и форму. Младшие Божества. Пятеро. И каждому, как естественное продолжение их сути, он даровал орудие – не инструмент, а воплощённый принцип, кристаллизацию их природы.
Пока он творил, за стенами новорождённого космоса бушевала ярость.
Тьма не стала ждать. Её безмолвный гнев сгустился. Это не было решением или стратегией, но было иммунным ответом вселенной на вторжение инородного тела – Сознания. Из её бесформенного чрева вырвались Пустотные Рыскари – твари без постоянной формы, чьё единственное свойство было пожирать сам смысл существования, сводя сложное к простому, порядок – к энтропии. Вслед за ними, словно тени отброшенных звёзд, поползли Тенетворцы. Их щупальца, сплетённые из антиматерии и отрицания, плели коварные сети. В этих сетях молодая звезда могла рассыпаться в холодную пыль. Это был не поход армии – это было расширение самой пустоты, неумолимое движение, стремившееся вернуть мироздание в уютное, бессмысленное ничто.
