Когда утренний туман, похожий на прокисшее молоко богов, смешивается с кофейным паром над чашкой, а за окном коммуналки петербургский ноябрь делает вид, что он — ноябрь, а не вечная полночь — тогда София садится на подоконник и ждёт.
Она не знает, чего именно ждёт. Возможно, того самого зелёного луча, который её кошка считает единственной правдой среди жёлтых обманов.
1. О том, как правда пахнет корицей
Кошка заговорила не в первый раз, но каждый раз это происходило так неожиданно, словно оживший манекен в витрине «ДЛТ». Голос у неё был скрипучий, как наждак по стеклу, и такой же бесполезный в быту.
— Ты вчера опять пила тот кофе, — сказала кошка, не поднимая головы от солнечного зайчика, которого она гипнотизировала уже полчаса.
— Я пила обычный, — ответила София, хотя слово «обычный» давно потеряло смысл для той, кто три месяца пытается дописать исторический роман.
— Обычного не бывает, — фыркнула кошка. — Ты пила сорт «Красный Октябрь». Его даёт только один бариста на Малой Садовой. И после него люди начинают видеть второй слой реальности — тот самый, который дворники заметают по ночам вместе с окурками.
София не успела спросить, что такое «второй слой» и при чём здесь дворники. Потолок её кухни стал прозрачным, как слеза нищего на паперти, и сквозь него она увидела не привычное серое небо, а перевёрнутый город — с фонарями, горевшими снизу вверх, и тенями, ходившими по потолку, словно им было всё равно, где кончается гравитация.
А потом она провалилась. Мягко, как падает в снег пьяный студент с Литейного.
---
2. 1722: Город, который не закладывали, а вспоминали
Набережная Мойки светилась изнутри. Не отражённым светом фонарей, а цветом невской воды в тот редкий час, когда она кажется бирюзовой, но сама себе не верит. Вода переливалась, как жидкий изумруд, а по мостовой, вместо извозчиков, скользили капсулы на магнитной подушке — бесшумные, как мысли самоубийцы в декабре.
Фонари не качались. Они парили. Каждый в своём карманном измерении, выплёвывая неон: синий — для тех, кто ищет, розовый — для тех, кто нашёл, белый — для тех, кому уже всё равно.
Людей не было. Вообще. Только здания — величественные, как старые грехи, и пустые, как новая совесть.
— Не кричите, — сказал голос из подворотни.
Молодой человек в кафтане XVIII века, но с плоским прямоугольником в руке, похожим на зеркало для заглядывания в чужую судьбу, подошёл к ней с усталостью, которую можно накопить только за несколько жизней. За его спиной, прислонённая к стене, стояла старая метла — такая же неприметная, как все дворницкие мётлы, и оттого невидимая для случайного взгляда.
