Глава 1. Безупречное дело
Корин Таль улыбнулся за три минуты до назначенного оглашения приговора.
Я заметила это раньше публики: угол его рта поднялся, сухая кожа на щеке собралась в две складки, ладонь крепче легла на чёрную решётку, а плечи освободились от прежнего напряжения. Человек, ожидающий смерти, распоряжался последними доступными средствами и выбрал насмешку. Такой выбор многое говорил о Корине. Он умел производить впечатление даже там, где впечатление уже теряло практический смысл.
Вчерашняя запись оставалась в моём правом плече. Оно поднималось на долю позже левого, и каждый глубокий вдох тянул мышцу под лопаткой, где погибший мальчик удерживал собственный вес на краю лестницы. Вара называла это остаточным рефлексом. Я предпочитала слово «следствие»: рефлекс звучал болезнью, следствие — ценой работы.
Над судейской галереей двигался большой маятник. Латунная линза входила в полосу верхнего света, и белая отметина пересекала каменный круг под моими ногами. Механизм задавал залу дыхание. Люди на галереях ждали каждого движения, хотя едва ли замечали эту зависимость: вдох во время подъёма, задержка в верхней точке, длинный выдох при обратном ходе и короткий отдых перед новым подъёмом.
Я считала вместе с ним.
Два движения до печати. Семь дней до Дня Согласия, когда шнуры от районных башен протянут к Венцу, дети получат серебряные язычки для праздничных колокольчиков, а Арден напомнит городу, сколько крови стоил единый голос.
— Вы довольны собой, госпожа Вей?
Корин обращался ко мне, хотя председатель коллегии уже дважды запрещал прямые реплики. Его взгляд остановился выше моего лица, на семи серебряных застёжках высокого воротника. Каждая застёжка обозначала уровень допуска и лежала на коже с привычным весом. Третью Сера утром ослабила на толщину ногтя. Теперь металл нагрелся от горла и держал форму без давления.
Председатель ударил печатью по краю стола.
— Обвиняемый обращается к Суду через защитника.
Защитник Корина закрыл ладонью последнюю страницу записей. На среднем пальце осталась тёмная полоса от графита; он размазывал её по бумаге весь процесс, особенно в минуты, когда понимал слабость очередного довода. Человек способный, упрямый и слишком влюблённый в отдельные несоответствия. Он собирал их бережно, как обломки разбитой чаши, и каждый раз забывал, что перед ним стоит целый сосуд доказательств.
Я перевела взгляд на Корина.
— Удовольствие мешает точности.
Его улыбка углубилась.
— Точность вам нравится.
— Она сохраняет людям жизнь.
— Пелу Орсе сохранила?
