Парень, не попавший на матч
Восстановление Тамара в Академии и их с Зоей возвращение на факультет Стратегической разведки стало тихим, но радостным событием для всего взвода. Новость встретили с одобрительными улыбками и кивками – все понимали, какой ценой далось это примирение.
Влюблённые, конечно, старались не выставлять чувства напоказ, но их обновлённое состояние было очевидно всем на протяжении всего октября. Даже на лекциях они неосознанно тянулись друг к другу: их стулья стояли чуть ближе, взгляды встречались чаще, а в тихие минуты между парами их пальцы ненадолго сплетались. Зоя, обычно ярая поборница дисциплины, не могла устоять перед коротким, украдкой брошенным поцелуем в пустом коридоре – её принципы таяли, как иней на тёплом стекле.
В один из таких дней их застала врасплох подполковник Жокей. Перемена ещё не закончилась, аудитория гуляла разноголосым гомоном, но Виктория Николаевна вошла за минуту до звонка – и присутствующие курсанты мгновенно притихли, рассаживаясь по местам с той особой поспешностью, какую вызывало одно лишь её появление.
Тамар и Зоя, сидевшие за одной партой, в этот момент как раз соприкоснулись лбами – жест настолько невинный, что они даже не придали ему значения. Но взгляд преподавательницы, скользнув по аудитории, зацепился именно за них.
– Науменко, – голос Жокей прозвучал ровно, без повышения тона, но от этого особенно отрезвляюще. – Твоё зачисление обратно – великодушная поблажка, и она последняя. Исключение, сделанное ровно один раз. Я лично присутствовала, когда генерал Полуненко подписывал приказ о твоём восстановлении. Мне и следить за тем, чтобы исключение не превратилось в опасный прецедент.
Она сделала паузу, пронизывая влюблённую парочку строгим взглядом.
– На вашем с Иноземцевой месте я бы не испытывала судьбу слишком часто. Особенно в моём кабинете.
Тамар, чувствуя, как уши заливаются краской, чуть отодвинулся – ровно настолько, чтобы между ним и Зоей образовалась демонстративная, почтительная дистанция. Жокей, удовлетворённая эффектом, неторопливо прошла к своему столу, раскрывая журнал.
Но, как вскоре выяснилось, Виктория Николаевна была далеко не единственной, кого раздражало это тихое счастье. На фоне идиллии Тамара и Зои контрастом выделялось настроение Гузель Менажетдиновой.
Девушка словно сжалась, ушла в себя, её обычная энергия и дерзость сменились почти осязаемой печалью. Она ходила по коридорам, погружённая в свои мысли, и эта перемена не ускользнула от внимания сокурсников. Однако, следуя неписаному кодексу, никто не подавал виду и не лез с расспросами. Да и сама Гузель не искала сочувствия – её терзания оставались её личным, неприкосновенным островом грусти.
