Книга первая. Пепел и дорога
Я просыпаюсь от стука.
Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук.
За окном еще темно. Озеро дышит тяжело и влажно, как зверь во сне. Где-то далеко, за горизонтом, клубятся тучи — может, будет гроза. А может, нет. Здесь, у озера, погода меняется без предупреждения, словно сама земля до сих пор не решила, можно ли ей успокоиться.
Тук-тук-тук.
Я не двигаюсь. Лежу на спине, глядя в потолок, и считаю удары. Этот ритм я узнаю из тысячи. Молот по наковальне. Отцовский молот. Только бьет не отец. Бьет Эйра. Бьет пальцами по деревянной спинке кровати, по ребру старого сундука, по собственному колену. Она делает это во сне. Она делает это уже много лет, и я так и не поняла — кошмар это или колыбельная.
Вставать рано. В доме холодно — печь прогорела, а растопку мы с вечера не заготовили. Слышу, как Эйра бормочет что-то неразборчивое. Одно слово разбираю: «мама». Или мне кажется. Может, это скрип половиц.
Я закрываю глаза и возвращаюсь туда, где все началось.
Мне двенадцать, и мир еще цел.
Наша деревня стоит в предгорьях Клыкастого хребта — два десятка домов, кузница, мельница у ручья и старая яблоня, которую все считают бесплодной, но которая каждый год дает горстку мелких, кислых плодов. Никто, кроме нас с Эйрой, их не ест. Мы забираемся на верхние ветки, свешиваем ноги и едим яблоки прямо с дерева, морщась от кислости и смеясь.
Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется странным: я не помню вкуса тех яблок. Помню только, как они хрустели. И как Эйра, сидя на ветке выше меня, болтала ногой и рассказывала истории про драконов.
— Они боятся воды, — говорила она авторитетно, хотя сама дракона никогда не видела. — Если дракон нападет, надо бежать к реке и нырять. Они не умеют плавать.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Она всегда так отвечала. «Знаю» — и все. И я верила. В шестнадцать лет она казалась мне почти взрослой, почти мамой. Особенно когда заплетала мне косы — туго, до боли, но аккуратно, и приговаривала: «Терпи, Светлячок. Красота требует жертв».
Светлячок — это она меня так называла. Из-за волос. Они у меня были светлые, почти белые, и в темноте, если долго сидеть у печи без свечи, начинали светиться. Отец говорил, что это отблески пламени. Мама говорила — лунный свет запутался. Я не знала, кому верить, но прозвище любила.
В то утро все было как обычно. Мама пекла хлеб. Я помню запах — теплый, дрожжевой, смешанный с ароматом лаванды. Мама всегда держала пучки сушеной лаванды над горном, говорила, что это отгоняет злых духов от отцовского металла. Глупость, конечно. Никакая лаванда не отгонит дракона. Но запах был прекрасный, и теперь, спустя столько лет, я ищу его везде — у торговцев травами, в чужих садах, в полях. И никогда не нахожу.
