Виктор молчал. Не смог выдать ответ сразу.
Я наблюдал за ним и даже без Круга Тишины прекрасно видел, как внутри охотника кружились мысли. Ему приходилось принимать тяжёлое решение. В таких ситуациях у него обычно всё на лице написано.
Желваки на скулах, взгляд, упёртый в одну точку. Пальцы сначала медленно сжимаются в кулак, потом разжимаются – и так по кругу. Я дал ему непростой выбор. Но уверен, что он примет правильное решение.
Со стороны могло показаться, что я и в самом деле передал ему право решать. Теперь кажется, будто жизнь Северского теперь зависит от слова сына, которого этот человек когда-то выкинул из дома.
На деле всё обстояло иначе.
Санаторий мой. Исток мой. Земля моя. Кого пускать к источнику, а кого нет, решаю только я и никто другой. Если бы я захотел, то вылечил бы Северского, не спрашивая ничьего мнения. Или отказал бы ему и тоже никого бы не спросил.
Но я намеренно отдал слово Виктору. И дело вовсе не в том, что мне хотелось снять с себя ответственность. Причина иная.
Между этими двумя висит конфликт длиной в тринадцать лет, и закрыть его может только сам Виктор. Я здесь играю совершенно другую роль.
В прошлой жизни я усвоил простую вещь: некоторые конфликты нельзя разрулить сверху, отдав один безоговорочный приказ. Стороны должны договориться сами, иначе проблема всплывёт снова через год, через два, в самый неподходящий момент.
Я просто создал условия. Привёз сюда Виктора. Привёз штырь. Заставил Северского полностью выговориться. А теперь отдал последний ход тому, кто имел на него полное право.
Виктор поднял голову, выдохнул, а затем решительно заявил:
– Пусть лечится, Всеволод. Заберём его в санаторий.
Северский вздрогнул, его голова ненадолго оторвалась от подушки. Он явно не мог поверить услышанному.
– Витька…
– Помолчи, – оборвал его Виктор, не повышая голоса. – Я не ради тебя это говорю.
Он встал со стула. Прошёлся вдоль кровати до окна и обратно.
– Я тринадцать лет тебя ненавидел, – произнёс он. – Просыпался с этой ненавистью, засыпал с ней. Она меня держала на плаву, когда жрать было нечего. И знаешь, к чему я пришёл?
Северский молчал, глядя на сына снизу вверх.
– Я стал на тебя похож, – продолжил Виктор. – Ты сам сказал. Та же злоба, та же кровь. Я выслеживал тварей в аномалии и получал от этого удовольствие. Не от того, что спасал людей. Мне просто нравилось убивать этих монстров. А это – твоя черта. Злоба в чистом виде.
Я стоял у стены и не вмешивался. Сейчас любая моя реплика была бы лишней. Человек проговаривал вслух то, что не решался сказать даже самому себе, и моя задача сводилась к одному: не мешать.
