Святозар сидел у остывшего очага, подтянув к груди худые колени. В доме пахло сыростью и старым дымом, а за бревенчатыми стенами выл ветер — протяжно, будто оплакивал его родителей.Отец, купец Доброгнев, и мать, тихая Лада, ушли в торговый поход три луны назад. Говорили, где-то у порогов на Днепре на них напали разбойники. Никто не вернулся — ни отец с ладьей, гружённой мехами и мёдом, ни мать, которая всегда провожала мужа с улыбкой, а в тот раз решила поехать с ним — «мир посмотреть».— Вот и посмотрела — подумал Святозар, чувствуя, как что-то горячее подступает к горлу.
А вчера в дом ввалился дядя Гордей — широкоплечий, громогласный, с густой бородой и тяжёлым шагом. За ним, точно тень, следовала его жена Ярослава — сухощёкая, с глазами, блестящими как у вороны, высматривающей добычу.
— Всё, что было твоего отца, теперь наше, сирота, — рявкнул Гордей, даже не глядя на мальчика.Ярослава лишь скривила губы в довольной ухмылке, медленно окидывая взглядом полки, сундуки, и остальное, будто прикидывала, как половчее распорядиться добром.
Ночью Святозар проснулся от странного звука.Шорох — будто кто-то возился в углу, где стояла старая кадка, потемневшая от времени.Мальчик приподнялся на соломенной подстилке, вглядываясь в темноту.Сначала подумал — мышь. Но шорох становился всё громче, и в свете лунного луча, пробивавшегося сквозь щель в ставне, мелькнул силуэт: маленький, сгорбленный, с бородой до пола, спутанной и мшистой, как старый корень.
— Не бойся, малец, — прошелестел голос, сухой, как осенний лист. — Я тут давно живу ещё деда твоего знал. А ты, гляжу, последний из ихнего рода остался.
Святозар замер. Сердце колотилось так сильно, казалось, вот-вот выскочит из груди. Но в глазах того старичка светилось что-то доброе — тёплое, почти родное.
Наутро после той странной ночи жизнь Святозара перевернулась с ног на голову.Едва солнце поднялось над крышами, дядя Гордей рявкнул на весь дом:— Хватит дрыхнуть, сирота! Работай, коли жрать хочешь!
Ярослава стояла у очага, и, даже не глядя на мальчика, швырнула ему краюху черствого хлеба. Кусок ударил Святозара в грудь и глухо упал на пол.— Дров наколи, воды натаскай, да поживее шевелись, — прошипела она, и глаза её блеснули жадным блеском.
Святозар молча поднял хлеб, сжал его в ладонях и вышел во двор.Его дом, раньше был полон тепла, запаха мёда и смеха матери, теперь гудел чужими голосами. Даже стены, казалось, смотрели на него с укором.
День тянулся бесконечно. Мальчик таскал воду от реки в тяжёлом деревянном ведре, пока плечи не заныли, а потом стоял у колоды, размахивая топором, который был ему почти по росту.Дядя Гордей сидел на лавке, попивая квас из глиняной кружки, и время от времени лениво покрикивал:— Не ленись, малец, а то плёткой научу!
