Глава 1. Тень над золотом
Полдень душил невыносимым, липким жаром. Воздух застыл, точно вязкая смола, пропитавшись едким запахом раскалённой земли и одуряющим ароматом пряных трав. Марийка брела по узкой, едва различимой тропе, почти растворяясь в бескрайнем золотом море пшеницы. Тяжёлые, налитые колосья хлестали по рукам — колко, настойчиво, словно пытались удержать или о чём-то предупредить. В охапке полевых цветов, которую девушка судорожно прижимала к груди, холодными искрами вспыхивали васильки и бледные пятна ромашек. На фоне её выцветшего, простого платья они казались единственными живыми крохами, осколками иного, более яркого мира.
Марийка зажмурилась, подставляя лицо яростному солнцу, и на губах замерла слабая, почти призрачная улыбка. Мысли уже ускользнули домой: туда, где в спасительном мраке погреба ждал ледяной квас, а на крыльце, привычно ворча и вглядываясь в пыльную дорогу, ждала мать. Девушка запела — тихо, едва слышным шёпотом, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение покоя:
— Пшеничный дух — память веков,
Шелест колосьев — голос богов...
Матушка шепчет: „Храни заве…»
Песня оборвалась на полуслове, захлебнувшись в нахлынувшей тишине.
Мир вывернулся наизнанку в одно мгновение. Свет, только что ослеплявший поле, внезапно погас, оставив после себя лишь мёртвую, давящую тень. Словно на солнце набросили плотный черный саван. Пшеница, мгновение назад шумевшая от ветра, замерла в оцепенении. Птицы смолкли, и стало так тихо, что Марийка отчетливо услышала, как бешено, точно пойманная птица, колотится её собственное сердце.
— Что происходит?.. — прошептала она, оборачиваясь и все еще крепко сжимая в руках букет.
В этот миг тишину, со звоном висевшую над полем, расколол глухой, утробный грохот. Казалось, сама сырая земля под ногами вздрогнула, пошла глубокими трещинами, словно снизу её разрывало нечто огромное и голодное.
Марийка в испуге отпрянула. Пальцы разжались, и цветы веером посыпались из рук, устилая пыль яркими, мгновенно увядающими пятнами. Прямо перед ней из рваного разлома вырвался столб живого, черного хаоса. Сотни ворон с надрывным, каркающим криком взмыли в небо, застилая солнце. Но они не разлетелись — в безумном, пугающем вихре птичьи тени начали сплетаться, обретая плотность и пугающе знакомые очертания.
Мгновение — и перед ней, преграждая путь к деревне, соткался из этого чернильного вихря и морозного сумрака всадник. Его Вороной конь стоял неподвижно, не шевеля ушами. Его копыта даже не приминали стебли — он будто не имел веса, оставаясь лишь призрачной тенью в мире живых. Сам незнакомец был закован в тёмную чешуйчатую броню, а из-под глубокого капюшона на девушку смотрели два ледяных огонька. От него веяло таким лютым холодом, что золотые колосья вокруг начали покрываться инеем и с хрустом ломаться, превращая лето в зиму.
