Пахло опилками и кислым пивом, приторным потом и той острой, липкой вонью страха, которую я научилась различать раньше, чем складывать буквы.
Толпа напирала, дышала в затылок. Кто-то наступил на подол, — я услышала, как жалобно затрещали нитки, но не обернулась. На площади перед ратушей было не протолкнуться, а мне предстояло стоять здесь до конца. Если сейчас я огрызнусь или, упаси боги, покажу страх, — станет только хуже. Проверено.
Отец вышел первым, и толпа завыла — звериный, голодный вой, от которого по коже побежали мурашки.
Он поднялся на помост тяжело, будто нес на плечах не привычный топор, а собственную жизнь, которую уже не разменял бы на дешевые монеты. Черный кожаный фартук, застиранный до неопределенного серого цвета, рукава закатаны до локтей. Лицо его застыло. В городе шептались, что палач продал душу, и потому лик его подобен маске мертвеца. Я знала правду: он был просто смертельно уставшим человеком, уставшим быть тем, кто забирает жизни по чужому приказу.
Я стояла у левого края эшафота, там, где меня плохо видно, но хорошо слышно. Мое место — на границе, между зрителями и смертью.
Осужденный был молод. Лет двадцать пять, не больше. Грязные светлые волосы прилипли ко лбу, руки стянуты за спиной грубой веревкой. Он не кричал и не вырывался. Просто смотрел поверх голов, в серое, набрякшее дождем небо, будто ждал кого-то, кто должен был прийти и остановить эту казнь. Я видела, как дрожат его ресницы. Грудь сковало льдом, и я перестала дышать.
— Именем короля, — затянул глашатай, разворачивая длинный свиток. — За измену, сговор с вором и убийство королевского сборщика податей…
Я не слушала. Я смотрела на его губы.
Они шевелились. Беззвучно, одними уголками. Он молился — или прощался с кем-то. Я не знала. Отец встал за его спиной, привычным движением поправил топор на длинном древке. У меня заложило уши. Так всегда бывает в последнюю секунду перед ударом, как будто мир замирает, делает глубокий вдох перед тем, как закричать.
Удар.
Толпа охнула и тут же загомонила, захлебываясь восторгом. Кто-то засмеялся — нервно, истерично. Кто-то крикнул: «Поделом!» Кровь брызнула на доски, на отцов фартук, на мои туфли. Теплая, липкая, она быстро остывала на утреннем ветру. Я смотрела прямо перед собой, не позволяя себе отвести взгляд.
И тогда я услышала это.
— Берег…
Один слог. Выдох. Даже не голос — отголосок, обрывок мысли, упавший в пустоту, как эхо из глубокого колодца. Он вонзился мне в голову, ледяной иглой. Меня передернуло, по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с утренним воздухом.
