Явился он в ночи, вынырнул на тройке из лютой метели, и с ходу грохнул кулаком по двери.
Сорока вздрогнула, едва не выронив пучок сухой травы, которую перебирала в свете лучины. Прикусила губу, глядя на дверь, ладонь прижала к боку печи-защитницы. От двери дало холодом, который ничего общего не имел с разыгравшейся снаружи метелью. Навий то был холод.
Стук повторился, и Сорока нехотя поднялась на ноги, по привычке спрятав пучок трав за широкий пояс — нельзя бросать работу, не будет силы в травах, лучше с собою таскать, покуда не появится время закончить. Ина стук нельзя не открывать. То есть, можно конечно… Если ты обычный человек. Или если не боишься, что накажут боги угасшим даром за то, что обет знахарский не соблюла. Можно было с этим не спешить, но совсем не открыть — нет, никак.
Сорока приблизилась к двери отчего-то крадучись, будто ещё таилась от того, кто пришёл к её порогу и принёс с собой холод Той стороны. Положила ладонь на доски и нахмурилась —на ладони осталась влага. Она принюхалась. Повисшие на коже капельки пахли тиной. Рыбой. И чем-то ещё, что она распознать не сумела.
Ждать третьего удара Сорока не стала, шагнула к двери широко и размашисто, да распахнула её, даже не спросив, кто пожаловал. Есть ли разница, коли откроешь, хоть кто там стой?
Распахнула — и едва смогла не отшатнуться. Холод навалился резко, до самых костей пробрал, кольнул в сердце, заставив его удар пропустить… и отступил. Только приобнял за плечи напоследок, словно пообещал:
— Я тут буду, рядом. Ждать тебя буду.
Сорока передёрнула плечами и спросила строго, насколько позволяла дрожь, голос покидавшая в последнюю очередь:
— Кто пожаловал?
Незванник не сразу ответил. Сперва заворочался обрюзглой корягой, распространяя рыбный дух, раз-другой втянул запах избы ноздрями, и только потом пробулькал:
— Сороку зови, девка. Знахарку.
Сказала бы Сорока после, что и не подумала ответить, будто уехала Сорока, да не сказала, далеко ли и надолго ли — солгала бы. Конечно подумала. Но проглотила ложь, как горький настой, и ответила:
— Я Сорока. Чего надобно?
Гость снова завозился. Поглядел на неё сверху вниз глазами, спрятавшимися между кустистыми бровями и кудлатой бородой, и выдавил:
— Не брешешь? Больно молода ты.
Давали бы Сороке гривну всякий раз, как она это слышит — была бы она уже богаче варяга Рёрика, далёкого северного князя. Так что подбоченилась она привычно, и глаза сощурила, как сотню раз прежде. И уверенность в голос вернулась, когда она процедила:
— Тебе чего надо, седины в косе и морщин на лице, или чтобы помогла?
