Чёрное солнце не восходило и не заходило. Оно просто было — всегда, везде, неотменимо, — занимая нижнюю треть обзорного окна Айи Тесфай как вмятина в ткани мира, как дыра, прожжённая сигаретой в чёрном шёлке, сквозь которую проглядывало ничто.
Sgr A. Стрелец А со звёздочкой. Четыре миллиона солнечных масс, спрессованных в точку, которую нельзя увидеть, — и потому глаз видел всё, что эту точку окружало. Аккреционный диск вращался со скоростью, при которой материя раскалялась до бело-голубого сияния, и полоса этого сияния охватывала тень дыры асимметричным нимбом. Сверху — ярче, потому что вещество на верхней стороне диска летело к наблюдателю, и релятивистский эффект сжимал его свет в режущую синеву. Снизу — тусклее, краснее, уходящее прочь. А между ними — тень. Идеальный круг абсолютного отсутствия, чернее любого чёрного, потому что из него не возвращалось ничего. Ни свет, ни радиоволны, ни крик.
Ни слово.
Айя подумала об этом и поморщилась, потому что думать о словах на вахте — профессиональная деформация, а профессиональную деформацию следует контролировать.
Она поправила наушник. Левый, только левый — правое ухо она оставляла свободным по привычке, чтобы слышать станцию. Станция «Обод» жила собственными звуками: гудение гравикомпенсаторов, которое экипаж давно перестал замечать, но которое навещало их в снах, как далёкий колокол; щёлканье термических швов на обшивке, когда орбита проносила жилой сектор через тень и материал остывал на девяносто кельвинов за тридцать секунд; чьи-то шаги за переборкой — третья смена шла на завтрак, и кто-то смеялся, и звук был таким обыкновенным, таким земным, что на мгновение можно было забыть, где ты.
Но только на мгновение.
За иллюминатором пылало фотонное кольцо — тонкая, геометрически совершенная арка света, которая огибала тень дыры и возвращалась к наблюдателю, совершив полный оборот. Свет, облетевший чёрную дыру. Свет, заключённый в орбиту, из которой он едва вырвался, — и потому донёсший до Айи изображение того, что находилось позади станции. Она видела корму «Обода» в этом зеркале: стыковочные фермы, массив радиаторов, красный огонь маркерного маяка. И фигуры за окнами кают-компании — крошечные, искажённые, но узнаваемые. Люди, обедающие в кают-компании, если посмотреть на них сквозь искривлённый гравитацией луч.
Новичков это пугало. Некоторых — до рвоты. Видеть собственный затылок в иллюминаторе, не оборачиваясь, — это требовало перекалибровки какого-то древнего, рептильного участка мозга, отвечающего за чувство «правильного». Айя привыкла за годы. Четвёртая вахта. По бортовому времени «Обода» она провела здесь семь лет; по часам внешнего кольца Галактики — девятнадцать. Её дочери Лене было восемь, когда Айя улетела на четвёртый срок. Сейчас Лене двадцать семь. У Лены, вероятно, уже есть своя жизнь, свои заботы, свои слова для матери, которая существует в другом темпоральном русле.
