О том, что девяносто восемь – не повод сидеть на даче
Сегодня мы снова летели в Гоа.
– Вы с ума сошли, – сказал младший сын таким тоном, каким обычно разговаривают с людьми, у которых уже не все дома.
– Вам девяносто восемь лет. Девяносто восемь!
– Мам, пап, – подхватил старший. – Ну есть же дача. Воздух. Снег опять же надо чистить. Зачем куда-то лететь?
– Мы вам манго привезём и папайю, – пообещала я.
– Мам!
Внуки молчали, потому что давно поняли: спорить бесполезно.
А вот правнуки смотрели на нас с восторгом – для них мы были чем-то средним между прикольными стариками и стихийным бедствием.
– Вы треплете нервы всем, – сказала внучка, потирая виски.
– Мы улучшаем вам карму, – ответил муж и взял меня за руку.
Я сразу расслабилась. Его рука, такая тёплая, и сильная всегда придавала мне уверенности. Мы были вместе всю жизнь – в очередях, в самолетах, на свадьбах детей, на похоронах близких. И вот теперь на семейных посиделках, где в очередной раз нам пытались объяснить, что в нашем возрасте нормальные люди уже не стремятся пересекать земной шар на самолете.
– Нормальные – возможно, – сказал муж. – А мы – счастливые.
Спустя сутки мы в салоне воздушного лайнера, плавный взлет. Всего семь часов и мы вдохнем жаркий воздух Гоа. Я закрыла глаза и практически уже почувствовала свежий и немного соленый запах океана, остро-сладкий аромат воздуха в Арамболе. Представила, как сидим в нашем шеке, а вечером тащимся за фруктами и горячими булочками к школе. Еще раз порадовалась, что любовь, оказывается, не проходит с возрастом, а только укрепляется привычкой быть рядом.
Последнее, что я помню, – как самолёт странно дёрнулся. И мысль: главное, не отпускай мою руку.
Потом появилась боль.
Не в голове, не в груди – в животе. Сильная, режущая, такая, от которой хочется сжаться в комок и пожаловаться всему миру на несправедливость. Я по привычке решила покряхтеть. Чуть-чуть. Так, чтобы муж проснулся, понял намёк и принёс таблетку. Он прекрасно понимал мои хитрости, но не злился, а смеялся над ними.
Я покряхтела. Звук получился странный. Совсем не в моем стиле. Но главное – рядом никто не пошевелился. Я нахмурилась и открыла глаза.
Надо мной был балдахин. Настоящий. Лёгкая ткань, высоко, словно потолок отодвинули вверх. По бокам – перила. Кровать была слишком большой. Или я – слишком маленькой.
И в этот момент память догнала меня. Самолёт. Падение. Конец.
Я попыталась позвать кого-нибудь – и не смогла. Из горла вырвались звуки. Громкие. Чужие. Не мои. Я попробовала снова – только крик. Я подняла руку, с трудом повернула голову и увидела пухлую детскую ладошку.
