Глава 1. Пельмень и бесконечность
Ноябрьский вечер за окном общажной кухни не догорал – он гнил. Мокрый снег слоился на стекле, заклеенном газетой «Правда» двадцатилетней давности, сквозь буквы «Пролетарии всех стран…» просачивался желтый свет фонаря, превращая заголовок в зловещий лозунг на стене доисторической пещеры. Внутри, на плите, шипела сковорода, и это шипение было единственным признаком жизни во вселенной, центром которой сейчас являлся Вася Петухов, студент, для которого понятие «предел функции» приобрело зловещий экзистенциальный смысл.
Предел, который Вася пытался осилить уже четвертый час, вел себя как опытный палач: он не убивал сразу, а медленно затягивал петлю из интегралов на шее Васиной стипендии. Рядом с тетрадью стоял граненый стакан, в котором плескалась жидкость, окончательно и бесповоротно отобравшая у слова «портвейн» всякое право на благородство. Недосып превратил восприятие Васи в старую кинопленку: между кадрами стали появляться черные промежутки. Вася моргнет – и ложка, только что лежавшая на столе, оказывается на полу. Моргнет еще раз – стрелка часов перескакивает на десять минут вперед, минуя мгновения, украденные усталостью.
Он автоматически, не глядя, ткнул вилкой в пельмень. Пельмень, словно обрадовавшись возможности вырваться из душного мира перегретого металла, нырнул с края сковороды в сырую неизвестность. Вася проводил его взглядом, но вместо привычной картины «пельмень – грязный пол – липкое пятно» он увидел нечто иное.
Пространство вокруг падающего пельменя потеряло объем, сплющилось в плоскость идеального чертежа. Вася перестал видеть кухню. Он видел только систему. Точка отсчета – край сковороды. Вектор начальной скорости, заданный неловким движением уставшей кисти. Сила трения, зависящая от влажности воздуха на кухне, где только что кипятили чай в закопченном чайнике. Ускорение свободного падения. И главное – момент инерции этого конкретного пельменя, его масса, его чуть сплюснутый от долгого лежания в морозилке бок, влияющий на аэродинамику. Все эти разрозненные, хаотичные, не имеющие друг к другу никакого отношения величины вдруг сложились в голове Васи в кристально чистую, пугающую своей законченной симметрией формулу. Она была прекрасна, как уравнение Шредингера, и одновременно проста, как закон Ома для участка цепи.
Вася не думал. Его рука сама, повинуясь не мозгу, а какому-то глубинному, спинномозговому импульсу, нашла огрызок карандаша и вывела на полях тетради, прямо поверх графика экспоненты, эту формулу. Знаки были странными – он никогда таких не видел ни в одном учебнике, но в их начертании чувствовалась железная, нечеловеческая логика. Закончив последний росчерк, он уронил голову на стол, прямо в липкое пятно от пролитого накануне кефира, и провалился в сон без сновидений – черный и абсолютный, как те промежутки между кадрами.
