Борисовский мост догорал.
Алексей стоял на броне «Кулака» и смотрел, как чёрные остовы трёх Pz.III остывают у реки. Из пробитых люков тянулись тонкие струйки дыма — последние вздохи машин, которые два часа назад считались элитой вермахта. Ветер нёс с воды запах гари, мазута и чего-то сладковатого, к чему он так и не смог привыть. Кровь. Человеческая кровь пахнет одинаково на любой планете — и здесь, в смоленской грязи, и там, на орбитальных верфях Аргоса, где он в последний раз видел её в бою.
ИБИ тихо пискнул в височной кости, выводя на внутреннюю сетчатку цифры:
— Уровень истощения шестьдесят два процента. Микроразрывы в дельтовидных, квадрицепсах, межрёберных. Кровопотеря минимальная. Рекомендую отдых не менее четырёх часов.
— Потом, — сказал Алексей вслух и тут же поморщился. Голос после боя звучал чужим — хриплым, с металлическим привкусом адреналина.
— Вы снова говорите «потом», командир.
— Потому что сейчас не до отдыха.
— Логично. Нелогично — то, что вы ещё стоите на ногах.
Алексей усмехнулся. ИБИ с каждой неделей становился всё более… разговорчивым. Или это он сам, Максим Ким, офицер Империи Аргос, застрявший в теле лейтенанта Волкова, постепенно сходил с ума от одиночества в чужом времени. Три месяца назад он проснулся в этом теле — с чужим именем, чужими воспоминаниями, с имплантом боевого интерфейса, который должен был давно сгнить в архивах флота. И с одной простой задачей: продержаться. Сколько получится.
Он спрыгнул с брони. Ноги предательски дрогнули — не от страха, от перенапряжения. Организм, привыкший к стимуляторам уровня «Аргос-7», с запоздалой благодарностью вспоминал каждый рывок, каждый удар, каждую пулю, что прошла в сантиметре.
Вдоль позиций тянулись санитары Маруси. Перевязывали своих. Перевязывали немцев — тех, кого успели вытащить из-под гусениц. Маруся работала молча, с тем упрямым спокойствием, которое Алексей научился уважать больше любых наград. На этот раз бинтов было меньше. А крови — больше.
Громов сидел у пулемёта, набивая ленту. Левая рука перевязана, но он держался так, будто это царапина от бумаги, а не осколочное ранение.
— Много потеряли? — спросил Алексей.
Громов не поднял головы.
— Двадцать три, товарищ лейтенант. Семнадцать раненых. Пять тяжёлых.
— Немцы?
— Триста, говорят. Танков девять. БТРов пять.
— Хорошее соотношение.
— Для кого-то хорошее, — Громов наконец поднял глаза, и в них не было гордости. Только усталость, густая, как ил в реке. — Для тех, кто полег, — так себе.
Алексей кивнул. Он хотел сказать что-то правильное — про долг, про жертву, про то, что их смерть не напрасна. Но слова застревали в горле. Потому что он знал: за каждой цифрой — лицо. Вот тот, под брезентом, — Сорокин, который вчера хвастался, что у него в Тамбове жена и дочка родилась. Вот этот, у колеса, — молоденький, с пушком на щеках, который так и не научился правильно держать винтовку.
