I
В власяницу облаченный, истощенный до костей,
Искупал он грех бездонный, от испытанных страстей.
Келья волею казалась, в мире сладостных грехов,
Вездесущих, нерушимых, наставлений и псалмов.
Место лишь одно способно очищение даровать,
Курс проложенный терзанием, каждого готов принять.
Зелье горького забвения принесет покой и мир,
Нечестивцу правой веры, что прошение не купил.
Губы с жадностью впивались в миг чернеющий бокал,
В памяти стирались лица тех, кто страсти даровал.
Искупления вливались из бокала в скверный рот,
Нечестивый и злорадный, грязный, мерзкий как помет.
Монах–отшельник написал несколько строк о своей новой праведной жизни и закрыл дневник, еще какое-то время всматриваясь в обложку, сшитую из лоскутов кожи телесного цвета разных оттенков.
Его отречение от всего мирского только начиналось, и предстоящий путь был долог и тернист.
Страшный и богопротивный грех совершил он в прошлой жизни, раз решился на забвение. Мысли его все еще были в движении, несознательно пытаясь вспомнить то, от чего он отрекся несколькими днями ранее. Червь сожаления извивался в воспаленном сознании, стараясь найти выход к надежде, дарующей умиротворение и покой. Но он был слаб и немощен в попытках своих обрести желанный рай на земле или хотя бы временное облегчение, дарованное чистилищем.
Монах не помнил ни своего имени, ни рода деятельности и даже откуда пришел в это святое место. Его удостоили чести забыть былое. И очиститься телом и душой от того, что он не смог принять.
У него не было ничего из людского мира, кроме странного дневника в кожаном переплете с пустыми страницами.
Крохотная комната с пожелтевшими стенами крошилась, осыпаясь на пол известью, застилая пол будто ковром. Высеченный в камне иконостас вмешал на себе икону святой Богородицы и десяток свечей про запас. Несколько из них горели, наполняя пространство скудным игривым светом. Желтоватые стены, бывшие в прошлом белоснежными, извивались под теплым светом свечей, оголяя все неровности и впадины.
Кровать на противоположной от иконы стороне, также высеченная в камне, отдавала холодом в костлявые кисти монаха, сидевшего на краю с поникшим взглядом.
Деревянная дверь на огромных металлических петлях массивно врезалась в проем, лишая возможности быть услышанным, как бы громко он не кричал в случае беды. Небольшой лаз в двери, куда один раз в сутки молча просовывали скудную пищу, напоминал проход для животных, которых не было в монастыре. Разве может быть, кроме него.
Ночь была тихая, а в маленькое окошко, прорезанное на двухметровой высоте, проглядывали звезды и часть красной луны. Доносились мелодии сверчков, стрекочущих в полумраке Селены, покрасневшей от стыда из-за похотливых ручонок солнца, тянущихся к ее дырявой поверхности. Стояла теплая погода, но каменное ложе было по-прежнему скупо на тепло. Монаха частично спасала плотная власяница из конского волоса, разрезающая нежную плоть острыми черными волосками, торчавшими по всей поверхности длинной, до пола, рубахи.
