Глава 1. «Контракт на рассвете»
Свет в тронном зале был неживой. Он лился сквозь высокие витражные окна не потоками, а какими-то вымученными, обесцвеченными лужами, словно само солнце не решалось вторгаться в это средоточие власти. Лучи преломлялись в граненых стеклах, рассыпаясь на бледные спектры — лимонно-желтый, болезненно-лиловый, водянисто-голубой, — и ложились на мраморный пол дрожащими пятнами, похожими на разлитое и разбавленное вино. Пылинки танцевали в этих столбах света медленным, гипнотическим танцем, то взмывая вверх, то опадая в тень, словно и они, частицы самой материи мира, чувствовали то напряжение, что сковывало воздух. Аллард стоял в тени колонны, ощущая спиной холод полированного мрамора, проникающий даже сквозь плотную ткань камзола, и ждал. Ждать он умел. За тридцать два года жизни, пятнадцать из которых он провел при дворе, сначала незаметным клерком в юридическом департаменте, затем — младшим советником по вопросам магического права, и, наконец, Чародеем-Законником, личным консультантом короны, ожидание стало его второй натурой, таким же отточенным рабочим инструментом, как его рунная трость или острый, как бритва, ум. Он научился ждать, будучи еще мальчишкой в грязных доках Лирвейской гавани, где терпение означало разницу между сытным ужином и голодной смертью. Сегодня ожидание обещало быть особенно приятным, и это ощущение предвкушения, покалывающее где-то под ложечкой, было сродни тому, что испытывает шахматист за мгновение до объявления мата.
Посол Торвальд, грузный мужчина с квадратной челюстью и глазами цвета болотной тины, шествовал по красной ковровой дорожке к трону с грацией боевого носорога. Его шаги гулко отдавались под сводами, и в этом звуке — басовитом, рокочущем, заставляющем вибрировать хрустальные подвески на люстрах, — слышался не просто вес, а вызов. Каждое движение, каждый поворот головы, унизанной массивными золотыми цепями, каждый тяжелый взмах руки, унизанной перстнями с боевыми рубинами, кричал о презрении. Он был одет в парадный мундир цветов Суверенной Марки — алая ткань с золотым шитьем, столь плотным и обильным, что одеяние казалось выкованным из драгоценного металла. На груди его сияла звезда ордена Железного Когтя, высшая военная награда его державы, полученная, как шептались при дворе, не столько за доблесть, сколько за особую жестокость при подавлении восстания в Серебряных Копях. Он шел не как проситель, не как дипломат, даже не как враг, ступающий на чужую землю с уважением к ее законам. Он шел как хозяин, вернувшийся в свои владения после недолгой и досадной отлучки. Его сапоги из толстой воловьей кожи с серебряными шпорами вдавливали ворс королевского ковра, оставляя глубокие следы — еще одно намеренное оскорбление, еще одна зарубка на теле и без того израненного королевства.
