Серый рассвет сочился сквозь узкие бойницы замка, словно вода сквозь треснувший кувшин. Рыцарь Эйдан стоял у окна, глядя на восток, где над Черными холмами поднималось багровое зарево — не рассветное, нет. Такое зарево бывает, когда горит небо.
Третью ночь подряд.
Он потер переносицу. Пальцы пахли пылью старых манускриптов, чернилами и воском — запах бессилия. Вчера он перерыл архив до последнего свитка, но нашел лишь то, что уже знал: Печать слабеет, пророчества туманны, а герои, которым положено спасать мир, то ли не родились, то ли передохли от чумы в позапрошлом году.
— Проклятие, — произнес он негромко.
Эхо разнесло слово по залу, отразив от каменных сводов. Словно сам замок был с ним согласен.
Замок Эрданмур — древняя твердыня, сложенная еще до того, как люди научились записывать свои имена. Стены его поросли мхом толщиной с ладонь, башни покосились, но держались — из чистого упрямства. Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то еще, чему Эйдан так и не нашел названия за семь лет службы. Может, это был запах самого времени.
Он отвернулся от окна. На столе горела одинокая свеча, отбрасывая пляшущие тени на разбросанные свитки. Среди них лежал обломок меча — старого, зазубренного, со стертой гравировкой. Эйдан не помнил, откуда он взялся. Помнил только, что нашел его в первый день, когда приехал в Эрданмур, и с тех пор не выбрасывал. Суеверие, недостойное рыцаря. Но что-то в этом обломке было… неправильное. Или правильное. Он так и не решил.
Эйдан был рыцарем Печати — третьим по счету за последние десять лет. Первый сошел с ума, второй сбежал. Третий пока держался, но каждую ночь просыпался от одного и того же сна: трещина в небе, и из нее смотрит что-то, у чего нет глаз, но есть взгляд.
Он не считал себя избранным. Скорее — последним дураком, которому не хватило ума отказаться от назначения. Когда ему предложили этот пост, он был молод и верил, что служба у Печати — великая честь. Теперь он знал: это не честь. Это приговор. Но кто-то должен сидеть в этом замке. Кто-то должен смотреть на зарево над Черными холмами и делать вид, что еще есть надежда.
Надежды не было. Поэтому он искал ведьму.
Весть о ней принес мальчишка-пастух два дня назад. Оборванный, грязный, с безумными глазами, он ворвался в ворота и закричал, что во рву, у восточной стены, лежит женщина. «Старуха, — хрипел он, — старуха, но глаза у нее… глаза!» Что было с глазами, мальчишка объяснить не смог — только трясся и крестился.
Эйдан тогда не пошел. Мертвые бродяги у стен замка — не редкость в эти времена. Но сегодня, глядя на багровое небо, он вспомнил этот рассказ. И что-то шевельнулось в груди — не то предчувствие, не то отчаяние, принявшее форму надежды.
