ПРЕДНАЧЕРТАННЫЙ ВЫБОР
Память возвращала его туда снова и снова, как на исповедь. Это произошло во время литургии в соборе Святой Сюзанны. Вдруг у Джеймса внезапно подкосились ноги, и он упал на холодный каменный пол. Одиннадцать часов без сознания. После этого начались странные сны и знаки…
Дверь с силой распахнулась, нарушив библиотечную тишину. Вместе с порывом ветра в помещение ворвался шум проливного дождя, а воздух мгновенно наполнился терпким, густым запахом мокрой земли и гниющих листьев.
— Джеймс! Я так и знал, что ты здесь. Пошли, все уже ждут, — в охрипшем голосе Мэтью смешалось нетерпение и легкое раздражение.
Джеймс даже глаз не поднял от пожелтевших страниц. Его палец продолжал медленно скользить по выцветшим строкам рукописи.
— Совсем немного осталось, Мэт, — пробормотал он. Его черные, как смола, волосы беспорядочно падали на лоб, оттеняя болезненную бледность кожи. Лицо профессора было изможденное и почти аскетичное. Он похудел и почти не спал с тех пор, как привез эту книгу — пиджак на нем уже висел мешком.
Джеймс Кровис и Мэтью Тислоу были друзьями с детства. Их пути разошлись, когда Мэт уехал учиться в семинарию, а Джеймс остался в Раудэрвиле, окончив обычную городскую школу. Но дружба их не угасла — все эти годы они поддерживали связь. После учебы Мэтью вернулся в приход Святого Илая, где стал помощником пастора Брэдли.
Джеймс Кровис всю свою жизнь посвятил исследованиям: он мог работать с утра до поздней ночи, забывая о сне, не замечая, как пролетает время. Эта одержимость принесла ему славу: он расшифровывал редчайшие манускрипты, а в 43 года стал профессором, которого звали работать в лучшие университеты мира. Но Джеймс отказался от кафедр. Он считал, что ученый может принести максимум пользы науке, только являясь по-настоящему свободным. Его истинным призванием были поиски нового, находящегося за границами неизвестного. Уважая официальные методы, он смело смотрел за их край — туда, где формулы бессильны перед вопросами о душе, сознании и истоках мироздания. В отличие от коллег, довольствовавшихся общепринятыми теориями, Джеймс верил, что истина парадоксальнее. Он был убежден: древние цивилизации обладали глубинными знаниями, которые современная наука лишь смутно предугадывает. Его интерес к эзотерике был не слепым увлечением, а методом. С упорством детектива он изучал герметизм, оккультные тексты и древние символы, веря, что в них скрыты утраченные ключи к устройству вселенной.
И в этот раз он сидел за древней книгой, которую никто не открывал столетиями… Вопросом его жизни было доказательство существования высшего разума — не как абстрактной идеи, а как научной гипотезы. И сейчас ему казалось, что он нашел его след. Здесь, в этих артефактах и текстах.
