Василиса
Я оставляю кожу на камне, потому что камень помнит лучше людей.
Он лежит у корня старой ели, медно-зелёный, гладкий после дождя. Вокруг трава по пояс, мокрые стебли липнут к голым бёдрам. Дальше, за кругом рябин, лес стоит тихо.
Тишина стоит неестественно ровно.
Я замираю с ножом в руке.
Медная Мать не любит шумных обрядов. Ей нужна кровь. Тепло ладони на камне. Дыхание между зубов. Кожа, сброшенная добровольно. И одиночество.
Я провожу лезвием по внутренней стороне запястья. Рана открывается тонко. Кровь собирается на коже тяжёлой тёмной бусиной.
– Бери, – говорю я.
Камень пьёт.
Под землёй откликается медь. Сначала глубоко, потом ближе, под костями, под языком. Я закрываю глаза.
Боль приходит мягко.
Так всегда бывает в начале. Тело делает вид, что оно моё. Потом оно вспоминает, что хочет жить.
Я опускаюсь на колени. Позвоночник выгибается, кожа на спине натягивается до белого жара. Ногти входят в землю. Я не кричу. Хозяйки Медной горы не кричат там, где их может услышать лес.
Позвоночник щёлкает.
Ещё раз.
Под человеческой кожей шевелится настоящая.
Она идёт изнутри наружу, тёмная, гладкая, голодная. Рёбра становятся слишком узкими для дыхания. Язык меняется. Зубы режут губу изнутри.
Кровь на языке сладкая.
Я сбрасываю человеческое.
Кожа остаётся на камне.
Не вся. Та, что важнее тела. Та, что держит моё имя, мою силу, мою долгую память. Лягушачья, сказали бы люди, если бы увидели. Глупые люди.
Я скольжу в траву уже другой.
Мир становится запахом. Тёплая мышь под корнями. Старая лисья моча у куста. Вороньи перья. Грибная гниль. Далеко – человеческий дым.
И ещё один запах.
Пот.
Кожа.
Железо.
Мужчина.
Я поднимаю голову.
Роща пуста.
Рябина молчит. Ель молчит. Камень за спиной молчит громче всех.
Я разворачиваюсь.
Камень пуст.
Нет.
Пока ужас не получил форму, он слаб. Пока ты не назвала потерю, она может быть ошибкой взгляда.
Камень пуст.
Моя кожа исчезла.
У корня ели примята земля. Не зверем. Сапогом. Человеческим. Тяжёлым, с железной набойкой на каблуке. След уходит к бурелому.
Я бросаюсь туда.
Тело слушается плохо. Без кожи сила держится во мне, как вода в треснувшей чаше. Воздух становится острым. Я слышу собственное дыхание и ненавижу его.
За буреломом – яма.
В ней стоял человек. Ждал. Долго. На дне вдавлена сухая трава. Кусок серой ткани зацепился за щепу.
Он знал, куда смотреть.
Знал, что брать.
Я возвращаюсь к камню, потому что без кожи не могу долго держать истинный облик. Уже тянет назад: к костям, к пальцам, к лицу, которое придумали для меня люди.
Переход выходит грязным.
