Чернила на письме пахли чужими духами. Я узнала этот запах раньше, чем разобрала подпись: тяжелый, медовый, с привкусом вялой розы. Такими духами Каэл пах, когда возвращался из башни в ту последнюю неделю, когда я еще верила, что он просто устает на совете. Я сидела за столом в кабинете, который три года называла нашим, держала лист обеими руками, потому что иначе пальцы начали бы трястись. Рядом стояла моя чашка с остывшим чаем, тарелка с хлебом, который я не доела, и сургуч, расколотый пополам.
Бумага была дорогая. Такой в Серой Башне не тратили на черновики. Почерк ровный, старательно красивый, с нажимом на каждой букве, будто писали не для меня, а для будущего летописца. "По договору крови между мной, Каэлом из рода Серой Крови, и Ингрид из дома Вельт, обряд вступает в силу с сегодняшнего вечера. Развод с прежней женой считать расторгнутым с момента подписи." Ни слова про меня. Ни обращения, ни извинения, ни клички, которой он звал меня на людях.
Я положила письмо на стол и разгладила ладонью. Сургуч на сгибе был алый, с оттиском ворона, держащего в когтях змею. На моем запястье под рукавом кольнуло глухо, привычно. Печать. Та самая, которую кровный священник поставил мне в день свадьбы, когда я еще думала, что выхожу за мужчину, а не за клан. Теперь она просто тянула, как старая заноза в сырую погоду.
В кабинете пахло деревом и пылью. За окном переулок тонул в синих сумерках, и факельщик, который всегда проходил в этот час мимо наших ворот, сегодня не появлялся. Внизу, в пиршественном зале, настраивали скрипки. Звук был тонкий и чужой, будто кто-то резал стекло.
Я встала. Ноги держали, спина тоже, и это, наверное, было самое страшное. Я могла бы упасть в кресло, закричать, разбить чашку — любая женщина в доме сделала бы именно это. А я посмотрела на письмо еще раз, сложила его ровно, по сгибам, и убрала в карман передника. Туда же, где лежал кожаный мешочек с монетами — последние, что я получила за лечение лихорадки у дочери кухарки. Десять серебряных. На дорогу до Сероводска хватит. На лавку — нет. На имя — тем более.
На верхней полке у зеркала, под вышитой салфеткой, стояла мамина коробка. Небольшая, кленовая, с латунной застежкой, которую я знала на ощупь. Внутри лежали сушеные травы, рецепты в вощеной бумаге и маленький деревянный гребень, который мать носила в кармане до самой смерти. Я сняла коробку, прижала к себе. Тяжелая, пахла мятой и полынью. Больше от нее ничего не осталось — ни имени, ни прав, ни дома.
Внизу хлопнула дверь. Голоса — громкие, радостные, с тем особым смехом, которым смеются люди, когда уверены, что их не слышно. Каэл смеялся тоже. Я знала его смех лучше, чем хотела бы. Он смеялся так, когда ему было хорошо, а мне сейчас было так плохо, что руки на коробке побелели.
