Бархатные губы коснулись моих, и по телу разлилась тягучая, сладкая истома, заставляя забыть о собственном имени. Горячие, шершавые ладони скользнули по моей талии, забираясь под тонкую льняную сорочку. Их пальцы обжигали кожу, касаясь коленей, медленно, мучительно нежно поднимаясь по внутренней стороне бедер.
Когда чьи-то губы коснулись чувствительной кожи на шее, я вздрогнула, но тут же выгнулась навстречу, тонущая в этом дурмане. Еще одна пара рук уже освобождала мою грудь от ткани. Соски набухли, став болезненно-чувствительными, и из моего горла вырвался тихий, молящий стон — я всем телом желала, чтобы они наконец-то коснулись и их.
Мое желание тут же исполнилось. Горячий рот захватил одну из вершинок, а губы, оставившие мои, теперь прокладывали влажный, обжигающий путь вниз, по животу. Чьи-то легкие пальцы ласкали ступни, в то время как чужое дыхание скользило по бедрам, приближаясь к самому сокровенному, к центру моего зарождающегося урагана.
Сразу трое. Они были повсюду: их руки, их запахи — терпкий сандал, мускус и ночная свежесть, — их губы не оставляли на моем теле сухого места. Буря, скручивавшая меня внизу живота, вот-вот готова была взорваться ослепительной вспышкой, унести меня в бездну чего-то неизведанного и безумно желанного. Я не видела их лиц, но кожей чувствовала их голод. Они желали меня, и я хотела отдаваться им без остатка, отвечая на каждое прикосновение. Когда горячий язык коснулся трепещущего нервного узелка в самом нежном месте, мир вокруг схлопнулся, и я уже готова была крикнуть от накатывающей разрядки...
— Кхе-кхе…
Сухое, старческое покашливание разбило хрустальную иллюзию, как молот разбивает тонкое стекло. Я судорожно распахнула глаза, жадно глотая спертый воздух.
Старуха-гадалка по-прежнему сидела на выцветшей подушке, брошенной на потертый ковер, поджав под себя сухие ноги. Ее блеклые, выцветшие голубые глаза, похожие на зимний лед, смотрели на меня с неподдельным, чуть насмешливым любопытством.
— Я смотрю, ты что-то все же увидела, — хрипло произнесла она. — Надеюсь, не тяжелую хворь? Ты стонала так, будто на раскаленных углях лежала.
Я вспомнила, от чего именно я стонала, и почувствовала, как предательский румянец заливает щеки, шею и даже грудь. Слава богам, в крошечной, затянутой тяжелыми пологами комнатушке было полутемно. Единственным источником света была толстая восковая свеча на низком столике. Рядом с ней стоял хрустальный шар, к которому я все еще прижимала ладони. Стекло было горячим, почти обжигающим.
Испуганно отдернув руки, будто шар укусил меня, я хрипло ответила:
