Воздух в зале для литургий пах озоном и перегоревшей керамикой — тем специфическим, сладковатым привкусом, который появляется, когда квантовые пластины «Архитектора» работают на пределе допустимой энтропии. Злата Борисовна Нейман знала этот вкус лучше, чем вкус собственной слюны. Он въелся в поры, в мембраны легких, в сам принцип ее существования.
Она сидела за доской Го из спрессованного углеродного волокна. Поверхность ее не бликовала, а, напротив, поглощала свет, создавая иллюзию черной дыры, развернутой в двухмерной плоскости. Пальцы Златы — сухие, с выступающими венами, напоминающими дорожную карту какой-то давно исчезнувшей цивилизации — замерли над чашей с камнями.
Камни были настоящие. Не голограммы, не симулякры, а выточенные из габбро-диабаза и корунда. В Содружестве Цифровых Территорий (СЦТ) позволить себе такую роскошь могли единицы. Вес камня в пальце — это был якорь реальности. Тяжелый, прохладный, с шероховатостью, которая царапала подушечки пальцев сильнее, чем любой электронный имплант мог передать тактильные ощущения.
— Начинайте, Нейман. График охлаждения центрального процессора «Солярис» смещается. Ваш КПД личности за последнюю декаду снизился на 0,7 процента. Комиссия по ритуальной стабильности ждет объяснений.
Голос принадлежал инспектору Кацу. Он стоял в тени, у стены, где оптоволоконные нити вплетались в бетон, образуя нервные окончания здания. Его лицо было полупрозрачной маской — под кожей пульсировал синий свет модемов. Злата не подняла головы. Она знала, что Кац, как и все эти новые люди из «Архитектора», смотрит на партию не как на искусство, а как на термодинамический процесс. Для них Го было насосом, откачивающим избыточное тепло из квантовых глубин. Для нее — последним прибежищем тактильной правды.
— Снижение КПД, — голос Златы был низким, с хрипотцой, напоминающей шорох шифера, падающего с крыши, — следствие того, что вы, инспектор, путаете энтропию с неповиновением.
Она сделала ход. Черный камень лег на пересечение девятнадцатой линии. Звук был негромким, но в абсолютной акустической стерильности зала он прозвучал как выстрел гидравлического пресса, ломающего кость. Злата всегда ставила камни так, как полевой хирург кладет зажим на артерию — без колебаний, с точностью, исключающей возможность повторной попытки.
Напротив нее сидел юноша. Его звали Лир. Новый талант, взращенный школой «Архитектора» для генерации так называемой «полезной энтропии». Ему было не больше двадцати, его глаза были чисты, как у щенка, но на висках пульсировали наросты нейроинтерфейсов — они врастали прямо в височную кость, минуя кожный покров. Лир был идеальным продуктом системы: легкий, быстрый, лишенный тяжеловесной рефлексии. Он играл быстро, как машина, перебирающая варианты.
