Его везли в багажнике, прямо как в старые недобрые времена. На этот раз обошлось без транквилизаторов, и Алану нечем было погасить свою ярость, как и найти ей выход в этом тесном, пропахшем бензином пространстве. Он истекал кровью, но недостаточно быстро, чтобы умереть. Правая рука онемела, плечо ныло, отзываясь тупой болью, а сознание то проваливалось в вязкую темноту, то выныривало — и всякий раз натыкалось на реальность, которая ему осточертела.
Лежать и ждать, пока его затащат в подвал, Алан не собирался. Он стучал куда-то в стенку и крышку багажника — наугад, здоровой рукой и ногами, стучал снова и снова, стоило ненадолго прийти в себя. Бесполезно. Звук ударов глох в этой железной могиле. Лучше поберечь силы. Для чего? Плана не было. Всё катилось к чертям.
Машина ехала долго — бесконечно долго, с остановками. Каждый раз, когда она замирала, Алан подбирался, готовый встречать своих тюремщиков, но колёса снова начинали крутиться. Это была изощрённая пытка: движение убаюкивало, погружая в липкое забытьё, остановка вышвыривала обратно в реальность, полную боли и ненависти. К тому моменту, когда машина остановилась окончательно, разум уже не знал, во что ему верить. Щелчок багажника пролил свет.
Двое схватили его под мышки и выволокли наружу. Он ударился коленями об асфальт, чей-то ботинок вонзился ему в рёбра, чужие руки потянули его вверх и потащили к знакомой пристройке, за которой начинался спуск в преисподнюю. Алан пытался вырваться, но его просто втолкнули в дверь, и мир перевернулся. Он покатился вниз, ушибая о ступени спину, бока, затылок, и остановился только на площадке. Там его, теперь уже почти безвольного, снова подхватили и понесли туда, откуда не возвращаются.
Подвал изменился. Зеркала не было — только голая бетонная стена. Цепи убраны, лишь одна осталась намотанной вокруг решётки в углу. Стол с инструментами сдвинули в другой угол, зато стул теперь стоял ровно посередине, и на нём с видом пещерного тролля дожидался хозяин, Хардли Краст собственной персоной. Он сидел, уперев локти в колени, и поигрывал увесистым молотком, постукивая бойком по ладони. От яркого света тень под ним казалась практически чёрной, но ещё мрачнее был взгляд — тяжёлый, голодный, лютый. Левую бровь рассекал порез, уже покрывшийся коркой. Этот шрам останется с ним надолго, как память.
Пленника швырнули на пол. Следом хлопнула дверь — и внутри никого не осталось: всем было тошно от этого места. Алан приподнялся на локтях, подтянул колени к груди, но правая рука слушалась с трудом, и он завалился на бок. Однако ему хватило злости и упрямства, чтобы сесть. Взгляд тут же метнулся к столу — слишком далеко, не добраться, не добыть оружие для защиты… нет, для убийства.
