Тишина здесь была не мертвой, а зрячей.
Она висела в подземных чертогах густым, бархатным мраком, пронизанным лишь слабым свечением лишайников. Они росли на сводах пещер причудливыми узорами, и если смотреть на них долго – целую вечность, а здесь все смотрели долго – то узоры начинали двигаться. Перетекать. Рассказывать.
Так Чудь белоглазая читала летописи мира.
Они не спали. Они помнили. Это было их служением, их искуплением и их крестом. Они ушли под камень, под корни древних гор, когда пришла Беда, чтобы хранить самое важное: память о том, что было до. О том, как все пошло не так.
В одной из бесчисленных пещер, где светящиеся мхи складывались в картину цветущего леса, стоял страж. Он был похож на изваяние из пепла и тумана, лишь огромные, бледные, словно лишенные радужки глаза мерцали в полутьме. Его звали Нюм, что значило «Тишина после слова».
Нюм смотрел на пейзаж из света. Там, в памяти лишайников, пел лес. Не метафорически – он буквально звучал многослойным, живым гудением: бас менквов, вросших в скалы; переливчатые трели речных мисов; шелестящий хор леших; даже насмешливый щелчок где-то на окраине – Ортик, уже тогда пакостник. А над всем этим, в каждой капле росы, в каждом дуновении ветра, мерцала Песня Мест. Единый, пульсирующий ритм земли.
И была в той песне особая нота – чистая, высокая, как звездный свет, опустившийся на мох. Белый мох. Тедьы Мус. Он рос там, где сердцебиение мира было сильнее всего: у истоков ключей, под сенью камней-великанов, в корнях деревьев-праматерей. Его серебристое сияние было видимым эхом Песни. Он был гармонией, воплощенной в растении.
Нюм провел пальцем – точнее, подобием пальца, сгустком холодного воздуха – по изображению. Картина дрогнула, сменилась. Теперь на стене пещеры светились другие узоры: люди. Не сегодняшние, с железными зверями, а древние, в кожаных одеждах, с глазами, полными того же любопытства и того же страха. Они нашли блестящий камень в ручье. «Красивый», – восхитился первый. «Твёрдый», – проверил второй, ударив по нему другим камнем. «Наш», – заключили они хором, и в этом слове впервые прозвучала непоколебимая уверенность.
И начали копать.
Лишайники, словно раскаленные, вспыхнули красным. Нюм отшатнулся, хотя знал, что будет дальше. Знать и видеть – было разным.
Они вырыли глубокую яму. Из ямы пошла ржавая вода. Сначала чуть-чуть. Потом больше. Она не была просто водой. Она была голодом. Забвением. Она пожирала зеленый цвет, заставляла деревья скрипеть на непонятный лад, делала зверей злыми, а духов – слабыми. Это проснулась Она. Спящая Ржа. Дух разложения, что дремал в глубоких пластах, там, где залегала красная глина и железная руда. Ее разбудил стук каменных молотов. Ее накормила жадность.
