Глава 1. Проклятый день, или Как София Игоревна потеряла пульс
Первое мая для большинства населения планеты — это шашлыки, выезды на природу с обязательной потерей одного мангального шампура в высокой траве, первомайские демонстрации профсоюзов и непреодолимое желание лечь лицом в салат где-то к шести вечера. Для Софии Игоревны Петровой первое мая было днем, когда Вселенная брала паузу, чтобы лично плюнуть ей в утренний латте.
София проснулась не от будильника. Будильник она перестала заводить еще три года назад, решив, что если мир намерен рухнуть в тартарары, то он вполне может сделать это без ее своевременного прибытия на рабочее место. Она проснулась от того, что ее кот, кастрированный пять лет назад перс по кличке Шопенгауэр, методично блевал на единственный сухой участок одеяла.
— Символизм, чтоб тебя, — хрипло пробормотала София, спихивая кота ногой на пол. — Ты жрешь свои комочки шерсти назло моей экзистенциальной пустоте. Это классический аутоагрессивный протест. Тебе бы к моему коллеге Дмитрию Львовичу на групповую терапию созависимых отношений с фекалиями.
Шопенгауэр проигнорировал выпад, гордо задрал хвост и ушел переваривать свой внутренний конфликт под батарею. София посмотрела в потолок. Потолок был серым, в мелких трещинках, напоминающих карту метрополитена несуществующего города. Идеальная метафора ее жизни: много путей, все ведут либо в депо, либо под землю.
Ей было тридцать. Тридцать лет — это прекрасный возраст, когда метаболизм уже начинает намекать на скорую пенсию, а гормональный фон требует срочно найти самца, построить гнездо и начать откладывать запасы гречки на черный день. У Софии не было ни самца, ни гречки. Был только диплом клинического психолога с отличием, ипотека на окраине Санкт-Петербурга и профессиональная деформация размером с купол Исаакиевского собора.
Она работала в психоневрологической клинике «Тихая гавань». Название придумывал человек с редким чувством черного юмора. Гавань здесь была тихой исключительно потому, что большинство пациентов находились в медикаментозном штиле, из которого их выводили лишь для принудительного обеда. София специализировалась на алкоголиках. Не на романтичных поэтах-алкоголиках со страдающими глазами, которых любят описывать в дешевых романах, а на реальных российских пациентах отделения детоксикации. На тех, чьи лица состоят из красных прожилок, тремора и глубокого философского убеждения, что во всем виновата теща, масоны и паленая водка из ларька у метро.
В восемь утра клиника пахла хлоркой, отчаянием и вчерашним перегаром. В ординаторской за столом сидел заведующий отделением Аркадий Борисович. Ему было шестьдесят, он носил усы, похожие на двух дохлых гусениц, и пил растворимый кофе так, словно это ритуальное жертвоприношение.
