Пролог. Хор Тишины
Тишина в Нексусе была не просто отсутствием звука. Она была физической силой — давящей, вязкой, проникающей в каждую клетку тела. Марина плыла сквозь нее, и ей казалось, что вода превратилась в студень, в котором любое движение требует нечеловеческих усилий.
Город Кораллов молчал.
Коралловые небоскребы, еще вчера сиявшие всеми оттенками синего, зеленого и золотого, погасли. Их стены стали тусклыми, серыми, словно выцветшие кости. Биолюминесцентные мосты между зданиями оборвались — не физически, а светом, превратившись в темные, едва различимые нити. Стаи светящихся рыб, обычно снующие между этажами, исчезли, попрятались в расщелины и пещеры. Даже вездесущие крабы-уборщики замерли на месте, поджав клешни и втянув головы в панцири.
Гвардейцы Коралла, эскортирующие Марину, тоже изменились. Их перламутровая кожа потускнела, коралловые гребни на головах перестали вибрировать. Они плыли механически, словно заводные куклы, у которых закончился завод. Их миндалевидные глаза с вертикальными зрачками смотрели вперед, не мигая, не реагируя на окружающее.
Марина попыталась заговорить с одним из них — тем, что плыл справа. Ее Гортань, все еще чуждая и непослушная, издала слабый, приглушенный импульс. Гвардеец даже не повернул головы. Он просто не слышал. Или не хотел слышать.
Хор Тишины.
Так Ригель назвала это состояние в коротком, искаженном помехами сеансе связи. «Они все застыли, Марина, — прошептала она тогда, и в ее голосе, даже сквозь треск помех, слышался страх. — Даже те, что в мастерской. Просто остановились и смотрят в одну точку. Я пыталась их растормошить — ноль реакции. Это не сон. Это что-то другое. Что-то... ритуальное. Будь осторожна».
Марина и сама чувствовала — ритуальное. В этом молчании была воля. Единая, несгибаемая, древняя воля, подчинившая себе весь город. Воля Короля-Кракена.
Она плыла по пустым улицам Нексуса, и каждый глоток воды, проходящий через ее жабры, отдавал горечью. Не физической — метафорической. Горечью утраты. Горечью предательства. Горечью конца.
Площадь Павших Гигантов, обычно полная молодых Глубинных, внимающих Песне Предков, была пуста. Огромный скелет, служивший им храмом и школой, теперь казался просто грудой мертвых костей. Золотистый свет в его глазницах погас. Даже мох и кораллы, облепившие ребра, съежились и потемнели, словно умирающие цветы.
Марина проплывала под арками ребер, и ей казалось, что она движется сквозь гигантский склеп. Склеп, в котором похоронена не только память о симбионтах, но и сама надежда на будущее.
