Мэри.
Она шла по Невскому проспекту, и подол ее длинного черного плаща тяжело шуршал, задевая серый ленинградский гранит. Проспект дышал сыростью, бензиновым чадом редких «Жигулей » и глухим, предвечерним шумом. Мэри не замечала толпы. В ее голове, как пластинка на старом патефоне, крутилась одна и та же изнуряющая мысль.
«Как я устала... Господи, как я устала».Ее муж, Кирилл Гончаров, был живым памятником советской науки. Крупный физик-ядерщик, академик, человек, чье имя произносили с придыханием в коридорах Академии Наук. Человек, у которого было абсолютно всё, что только мог пожелать советский гражданин в эти суровые послевоенные годы: роскошная многокомнатная квартира на старом интеллигентном Василеостровском, служебный автомобиль с молчаливым шофером, дача среди вековых сосен в Комарово и спецпайки.
И за всё это благополучие Мэри расплачивалась своей тридцатилетней разницей в возрасте с мужем и звенящим, ледяным одиночеством.Пять лет назад всё казалось сном. Она, юная провинциалка со светлыми волосами до плеч, приехала в послевоенный Питер с одной мечтой — поступить в Театральный институт. Но Ленинград встретил ее не сценой, а случайным вечером в полутемном, шумном ресторане. Она сидела там с двумя подругами, считая копейки на десерт, когда за соседним столом академик Гончаров с коллегами шумно и дорого праздновал завершение секретного государственного проекта. Вспыхнул короткий, стремительный роман. Гончаров был очарован ее молодостью, она — его масштабом и защищенностью, которую он предлагал. Они поженились так быстро, что она не успела опомниться.
И вот теперь — пять лет брака. Чувства не просто охладели, они застыли, как невский лед. Ни настоящей близости, ни детей. Только пустота в огромной квартире с высокими потолками. Жизнь уходила сквозь пальцы.У входа в метро — темного, пахнущего сырым бетоном и подземным сквозняком — Мэри замерла. Нарушая монотонную серость питерской осени, там сидела сгорбленная старуха. Перед ней в жестяной банке из-под американской тушенки стоял последний букет. Это были тюльпаны. Странные, вызывающе желтые, похожие на капли воска или на маленькие тревожные факелы. Мэри боли, до крика захотелось живого цвета. Она протянула помятую рублевую купюру, забрала цветы и пошла дальше.
Желтые бутоны горели на фоне ее строгого черного плаща, оттеняя бледность лица и светлые пряди волос. В этом облике было что-то роковое, почти пугающее для советских улиц — слишком красивая, слишком одинокая, несущая в руках цветы разлуки.
Она свернула с шумного Невского на Малую Садовую, намереваясь дворами выйти к Итальянской. Прохожих здесь почти не было. Город словно вымер, погружаясь в сумерки. Ранняя осень выдалась прохладной и застывшей: ни малейшего дуновения ветра, ни одного солнечного луча за весь день. Листва на редких деревьях только-только начинала трогаться болезненной желтизной, сливаясь по цвету с ее букетом.