Второго января Андрей проснулся оттого, что кто-то сидел у него на носу.
Сидел этот кто-то тихо, почти ничего не весил и был тёплый, как кружка какао. Андрей приоткрыл один глаз и увидел прямо перед собой золотистый шарик света.
— Ты спишь? — шёпотом спросил Луми.
— Сплю, — ответил Андрей.
— А почему тогда разговариваешь?
Андрей вздохнул и открыл второй глаз. За окном было ещё темно. Зимой в Винтеролде всегда так: просыпаешься — темно, идёшь в школу — темно, а пока выйдешь из школы, уже опять темно. Хорошо хоть сейчас были каникулы и в школу идти было не нужно.
— Андрей, — серьёзно сказал Луми и слез с его носа на подушку. — У меня к тебе очень важный разговор. Самый важный за всю мою жизнь. Ну, почти самый. Самый был, когда я спросил у мамы, можно ли мне светить ночью.
— Ну?
— Я хочу остаться.
— Ты и так остался. Ты у нас уже два дня.
— Нет, — Луми замотал собой из стороны в сторону, потому что головы отдельно от туловища у него не было. — По-настоящему остаться. На все каникулы. Я ведь у тебя был сто раз, а что я видел? Твою комнату. Твою кухню. Блинчики. Блинчики, конечно, лучшее, что есть во Вселенной. Но ведь за окном у тебя целая планета! А я её ни разу не трогал.
Андрей сел на кровати. Он вдруг понял, что Луми прав. Все прошлые разы его друг прилетал ночью, сквозь ночник, и улетал до рассвета. Ну, или сидел на кухне, пока мама пекла, а потом прятался в шкафу, когда кто-нибудь звонил в дверь. Сам Андрей облетел половину Вселенной. Был на Луне, на Сатурне, на Селестии, под льдом Европы и в сердце тёмной туманности. А Луми не видел даже его двора.
— А тебе разрешат? — спросил Андрей. — Дома?
— Я уже спросил, — гордо сказал Луми. — Через кристалл. Мама сказала: «Только не свети слишком ярко и надевай шапку». Я не знаю, что такое шапка. Но я согласился.
За завтраком они спросили маму. Мама поставила на стол сковородку, вытерла руки о фартук и долго смотрела на Луми. Луми смотрел на сковородку.
— Ладно, — наконец сказала мама. — Но есть три правила. Первое: соседям не показываться. Особенно Галине Петровне с третьего этажа, у неё и так давление. Второе: на улице ты сидишь у Андрея в капюшоне и не высовываешься. И третье: если тебе станет холодно, ты сразу говоришь. Я не знаю, как у вас на Луминесе, а у нас зимой минус двадцать бывает.
— Минус — это сколько? — спросил Луми.
— Это когда нос отваливается, — сказал папа, не отрываясь от газеты.
Луми испуганно потрогал себя там, где у других бывает нос. На всякий случай.
Потом рассвело. Это случилось медленно, будто кто-то потихоньку прибавлял свет в огромной комнате. Небо стало сначала тёмно-синим, потом серым, потом розовым по краю. А потом пошёл снег.
