Я помещаю эти строки на бумагу не для публикации в «Ланцете» и не для доклада в Королевском обществе, куда меня столь настойчиво приглашали прошлой весной. Те бумаги я сжег вместе с моим старым сюртуком, пропитанным запахами йода, сырой земли и чего-то еще, чему названия нет ни в одном каталоге органических соединений. Я пишу это исключительно для себя, чтобы упорядочить воспоминания, которые норовят рассыпаться, подобно тем самым камням древней часовни. Если мой рассудок все же покинет меня окончательно, пусть хотя бы чернила на этих страницах послужат свидетельством того, что события не были горячечным бредом.
Все началось третьего октября, в ту осень, когда Темза пахла серой сильнее обычного, а туманы над Лондоном казались густыми настолько, что газовые фонари едва пробивали их желтую пелену. В моем кабинете на Харли-стрит царил привычный порядок: латунные весы сияют, скальпели разложены по размеру, истории болезней перевязаны бечевкой. Мой удел — частная практика, нервные расстройства у дам среднего возраста да извлечение инородных тел из глотки истеричных детей. Медицина представлялась мне тогда точной наукой, почти математикой, где за каждым симптомом следует логичное лечение. Какое чудовищное заблуждение.
Письмо доставил посыльный в мокром макинтоше. Чернила на конверте слегка расплылись, но герб был мне незнаком: три камышана на серебряном поле под изображением то ли сломанного креста, то ли покосившейся арки. Отправителем значился преподобный Элайджа Торн, приход Святого Иуды-на-Трясине.
«Мой дорогой доктор Морган, — гласило послание, написанное торопливым, но твердым почерком человека, привыкшего много писать от руки. — Обращаюсь к Вам, пренебрегая официальной медициной нашего графства, ибо случай требует иного склада ума. Моя паства теряет разум не от хмеля или бедности. Они сходят с ума от чистого страха. За последний месяц четверо моих прихожан впали в состояние кататонического ступора. Перед этим каждый из них утверждал одно и то же: они видели Женщину с зелеными волосами, стоящую у края топи. Местный констебль списывает всё на болотный газ и дурную воду. Вы же, как я слышал от лорда У., интересовались феноменом массовой истерии во время прошлогодней жары. Умоляю, приезжайте. Приходу нужен врач, способный смотреть дальше аптекарских весов».
Любопытство — самый опасный яд для праздного ума. Тот день у меня был свободен. Кроме того, имя лорда У., президента моего клуба, упомянутое вскользь, задело мое тщеславие. Я решил, что небольшая поездка в сельскую местность пойдет мне на пользу. Я приказал своему камердинеру Уилкинсу собрать саквояж с инструментами для кровопускания, набором успокоительных настоек опия и теплым шерстяным пледом. Сам же извлек из шкафа тяжелые охотничьи сапоги, которых не надевал со времен студенческой охоты в Оксфорде.
