Удар пришёлся прямо в темечко.
— Ты просто жалок! Ты ущербный! Ты уёбищный!
Время растянулось — ровно так же, как и вопли матери. Взгляд стремительно мутил. Мать стояла над его телом, продолжая пинать, но он уже не чувствовал. Лишь импульсы. Кошмарная боль и трескотня бушевали где-то внутри черепа.
Парой с лишним часов ранее…
Прохожие сверлили Максвелла бездушными взглядами, будто он был прокажённым. Парень шёл домой после изнуряющей тренировки в секции Чистильщиков. «Нельзя медлить. Опоздаю хоть на минуту — мать сожрёт меня заживо» — он поправил солнцезащитные очки, скрывавшие алые зрачки. Серый город тянулся перед ним широкими улицами-линиями, словно чей-то карандашный набросок. Дома выстраивались ровными рядами, подчиняясь невидимой линейке.
Люди в строгих, лишённых ярких оттенков костюмах напоминали безликие фигуры с чертежа. Свет фар прорезал плотную дымку холодного воздуха короткими штрихами — чёрно-белые блики в монохромном мире.
Водитель пристально смотрел на Максвелла, пока тот стоял у «зебры». Едва загорелся зелёный, машина рванула с места, обдав парня ледяной грязью. Он стиснул зубы. Рубашка промокла. «Сегодня мать точно прикончит меня» — эта мысль, тяжёлая и липкая, кружила в сознании всю дорогу.
Внешне Максвелл почти не отличался от других: та же белая рубашка с чёрной нашивкой «Дельта» на груди, тёмные брюки, стандартные туфли. Проблема была лишь в глазах. У всех жителей Идеала зрачки отсутствовали. У него же они горели ярко-красным. Он скрывал их с рождения . Но, видимо, окружающие видели куда больше — их взгляды, острые как иглы, впивались в спину.
Прохожие на переходе ускоряли шаг, избегая малейшего контакта. Женщины отводили взгляд, мужчины загораживались газетами. «Кажется, так было всегда. С детского сада. Со школы. Осталось потерпеть год», — думал Максвелл, едва не столкнувшись с ребёнком. Малыш испуганно засеменил к матери.
Пенсионеры у подъезда крестились украдкой, видя в нём вестника беды. «Именно поэтому я и пошёл в Чистильщики», — пронеслось в голове. — «Они сокращают население в Преисподни. Обнуляют тех, кто не вписался в Идеал. Интересно, каково там? Да и платят хорошо. Я бы жил хоть в Арктике, лишь бы не в этом сером Перфектуме».
Переступив порог квартиры, он на секунду замер: тело отказывалось понимать, что значит «вернуться домой». Форма налилась свинцовой тяжестью, каждая кость ныла. Веки сами опускались, пытаясь погрузить его в долгий, беспробудный сон.
Комната встретила его обычной тишиной — чистой, вылизанной, мёртвенно-грустной. Белый линолеум тускло отражал свет люстры. Потолок, стены, зеркало шкафа-купе — всё это ему приходилось начищать ежедневно. Иначе — визит к Доктору Рихторовне.
