Свет в тронном зале внезапно померк — на окно набежала странная тень. Аладдин вздрогнул и прислушался.
Под окнами кто-то ходил. Медленно. Туда-сюда. Именно под его окнами!
Аладдин нехотя приоткрыл один глаз. Дворец тут же рассыпался, будто замок из песка, а над Аладдином снова, как и вчера, оказался требующий починки потолок: доска поперёк, щель у стены, паук в углу — старый знакомый, второй год ленится свою паутину залатать. Вот только шаги под окнами были вполне реальны. Кто-то прошагал в одну сторону, остановился, двинулся обратно. Аладдин поднялся, подошёл к окну и осторожно выглянул, чтобы успеть увидеть, как одетый во всё чёрное незнакомец заворачивает за угол. Он подождал немного, но незнакомец больше не появился.
Аладдин вернулся в кровать, полежал ещё немного на спине, глядя, как паук перебирает лапками, и решил, что вставать сегодня не обязательно. Ну, то есть, он встанет — голод рано или поздно поднимет! Но потом, попозже. А пока можно снова закрыть глаза и попытаться вернуться в тот сон, где он сидит на троне, а перед ним, почтительно склонив голову, стоит прекрасная принцесса Бадр аль-Будур…
— Аладдин! Вставай, солнце уже высоко! — раздался снизу голос матери.
Аладдин повернулся на бок и покрепче закрыл глаза. Однако на боку оказалось неудобно. Он полежал ещё немного — ровно столько, чтобы понять, что мать не отстанет. Упрямая у него мать! Раз уж привязалась со своим «вставай», не отступится. Он со вздохом поднялся, натянул чистую рубаху и распахнул дверь.
В нос ударил запах мокрого дерева и щёлочи. Этот запах поднимался снизу, из чанов, где мать замачивала бельё. Она всегда замачивала его с вечера, а утром стирала. Аладдин не сумел вспомнить ни одного дня, чтобы мать не стирала по утрам. Даже когда болела или в праздники. Аладдин снова тяжело вздохнул, поморщился и вышел во двор.
Двор у них был маленький, зажатый между домом и мастерской. Посередине — камень для стирки, вкопанный в землю. Возле камня — мать, по локти в мыльной воде.
Во сне она была вместе с ним во дворце, в дорогом наряде. Наяву, как и обычно, надела старое застиранное платье с выцветшим узором и такой же старый платок. Стоило Аладдину выйти, как она подняла голову и сказала:
— Наконец-то! Раньше вставать надо, а то счастье своё проспишь. Ладно, ступай. Хлеб на столе, молоко в кувшине. Иди ешь, а потом к отцу в мастерскую. Ему помощь нужна.
— У меня дела, — сказал Аладдин.
— Какие у тебя могут быть дела? — нахмурила брови мать.
Аладдин не ответил. Он посмотрел на небо — чистое, синее, без единого облака, — и подумал, что день будет жаркий. Хороший день. Такой, когда ничего не хочется делать, и меньше всего помогать отцу в вонючей мастерской.
