Обсерватория Кисо находилась в двух часах езды от Токио, но казалось, что это другой мир. Расположенная на высоте тысячи четырёхсот метров среди густо поросших лесом гор префектуры Нагано, она словно парила над цивилизацией, отрезанная от суеты мегаполиса извилистыми горными серпантинами и многокилометровыми тоннелями. Воздух здесь был прозрачен — настолько, что в ясные ночи Млечный Путь расстилался над головой сплошной серебристой рекой, а не жалким пунктиром, как в Токио. Световое загрязнение — бич современной астрономии — было минимальным: ближайший крупный город, Мацумото, находился в сорока километрах, и его огни терялись за горными хребтами, не добираясь до чувствительных линз телескопов.
Для астронома это была святая земля.
Обсерватория принадлежала Токийскому университету и работала с шестьдесят пятого года прошлого века. За эти десятилетия здесь сменилось четыре поколения телескопов, два пожара, одно землетрясение магнитудой шесть и два (неподтверждённых) наблюдения НЛО, которые впоследствии оказались метеозондами Сил самообороны. Главной гордостью обсерватории был широкоугольный телескоп Шмидта — один из немногих в Азии, способный снимать огромные участки неба за одну экспозицию. Но Кэнтаро работал не с ним. Его инструментом был радиотелескоп — параболическая антенна диаметром двадцать пять метров, установленная на соседней вершине и соединённая с обсерваторией оптоволоконным кабелем, проложенным через ущелье. Антенна принимала радиосигналы из глубин космоса на частотах от одного до десяти гигагерц — именно в том диапазоне, где теоретически могли прятаться сигналы внеземных цивилизаций.
Кэнтаро Накамура сидел перед монитором, потягивая уже четвёртую чашку зелёного чая. Чай был сэнтя из Сидзуоки, первого весеннего сбора — единственная роскошь, которую он себе позволял в долгие ночные дежурства. Чашка — простая глиняная, с трещинкой на донышке, купленная десять лет назад в антикварной лавке в Удзи — стояла на столе между клавиатурой и стопкой распечаток, испещрённых формулами и карандашными пометками. Часы в правом нижнем углу экрана показывали два тридцать две. Половина третьего ночи — время, когда мир замирает, а вселенная, наоборот, раскрывается во всей своей беспредельности.
За окном шумел ветер, налетая порывами из ущелья и швыряя в стёкла мелкие листья и сухие иголки лиственниц. Где-то вдалеке, в чёрной гуще леса, ухал филин — протяжно, меланхолично, словно задавал вопрос, на который никто не знал ответа. А в наушниках Кэнтаро тихо играл старый джаз — Фрэнк Сисинатра, песня «Fly Me to the big Moon». Это была его ночная традиция: именно эта музыка, именно этот альбом — с его мягкими, почти космическими переливами трубы — помогала не заснуть и одновременно сохранять ту особую ясность сознания, которая была необходима для работы с данными.
