Солнце раскалило красную почву чуть ли не до температуры плавления, и даже камни, казалось, вот-вот превратятся в магму и растекутся по щелям и трещинам. Ни капли влаги, редкие кустарники, и еще реже — какая-то живность, приспособившаяся к местному климату; воздух был сухим, что продирал как наждачной бумагой горло. Он входил в легкие тяжело, словно пыльный наждак, оседая внутри, царапая слизистую, вызывая кашель, который здесь давно уже никто не пытался сдерживать. Запахи были почти отсутствующими — ни гнили, ни травы, ни воды, только едва уловимый привкус нагретого металла и камня, словно сама земля здесь давно превратилась в печь, в которой плавится все живое.
Для Устюрского плато, что располагалось в Центральной Азии, такое знойное лето являлось обычным. И где-то там, вдали от оазисов, в безжизненном пространстве, словно на островке, находилась огороженная колючей проволокой и сторожевыми вышками с электронной системой слежения и автоматическими пулеметами территория, именуемая как концентрационный лагерь «Жаслык», хотя официально ее считали исправительно-трудовым учреждением санаторного типа № 249/ф-к. Именно так она именовалась в туристских проспектах. Хотя туда ни одного туриста не приглашали. Территория лагеря казалась вырезанной из самого ада: несколько рядов проволоки, переплетенной так густо, что сквозь нее не проскользнул бы даже ветер, вышки, возвышавшиеся над равниной, словно высохшие скелеты гигантских существ, и глухие бетонные блоки, образующие периметр, от которого веяло не только жаром, но и безысходностью. Камеры видеонаблюдения поворачивались медленно, почти лениво, но их холодный, бездушный взгляд не упускал ничего.
Никто не мог без специального разрешения пройти «мертвую зону» — полосу отчуждения, так и выйти за ее пределы, а если кто и пытался, то через пару секунд превращался в решето от выпущенных крупнокалиберных пуль или осколков противопехотных мин, реагирующих только на человека. Песок в этой зоне был темнее, будто пропитанный кровью и гарью; кое-где виднелись обугленные клочья ткани и кости, выбеленные солнцем до меловой белизны. По периметру ходили вертухаи с оружием и злыми огромными собаками, лаявшими на всех, кто им не нравился. Собаки тянули поводки, рыча низко, с хрипом, будто чувствовали слабость, страх, смерть — и жаждали их. Их пасти были покрыты пеной, глаза налиты кровью, а зубы — желтые, скалились при каждом резком движении заключенных. Охранники же двигались неторопливо, уверенно, как хозяева этой выжженной земли, лениво перекидывая автоматы с плеча на плечо.
