Город N
Двести девятый день после Исчезновения
Запись последняя.
Если ты это слушаешь, значит, я всё-таки решился.
Раньше у меня не хватало на это сил. Странно: просто озвучить свои страхи сложнее, чем я думал.
Я постараюсь говорить спокойно.
Это единственное, чего я ещё способен себе желать – спокойствия, хотя бы в голосе.
Но знай: всё, о чём я буду рассказывать дальше, я проживал не так.
Там, внутри, это всегда было со сжатым горлом, с постоянным ощущением, что меня вот-вот догонят. Как ты боишься обернуться, точно зная, что там кто-то точно есть.
Если честно, я уже не помню, когда в последний раз по‑настоящему не боялся.
Не в смысле: «боюсь умереть». Этого чувства уже давно нет. На самом деле оказывается я боюсь только одного – не умереть. Конец – последнее моё настоящее желание. Покинуть этот странный ад. Просто не существовать.
Первые дни после Исчезновения я ещё делал вид, что всё нормально. Что всё можно объяснить – праздниками, отключением связи, временной аномалией, чем угодно. Страх тогда был размытый, фоновый, как сквозняк.
По-настоящему страшно стало, когда я понял:
я никогда не один.
Нет, не так.
Я могу быть один, пока ничего не происходит.
Но стоит мне дрогнуть, стоит чему-то внутри сорваться, и пустота вокруг меняют кожу.
Я не сразу это заметил. Сначала всё сливалось в один кошмарный шум.
Помню первый эпизод.
Повседневный, мелкий, но после него я перестал сомневаться.
Я тогда всё ещё верил, что, если вести себя «как обычно», мир тоже вернётся к обычному. Пытался делать привычные вещи: готовил себе еду, благо продукты не портятся, смотрел по телевизору записи разных скучных шоу. Держался за рутину, как за спасательный круг. И в душе надеялся, что я все-таки в коме и лекарства врачей наконец подействуют и меня откачают – глупец.
И, конечно же, в какой-то момент я споткнулся.
Самое банальное: ночью, в полутёмной кухне, мизинец встретился с ножкой стола.
Эта боль всегда какая‑то унизительная. Ничего страшного не случилось, но мир на секунду сжимается в белую точку. Я выдохнул сквозь зубы, выругался – коротко, зло, автоматически. От резкости звука самому стало не по себе.
Я опёрся о стол, зажмурился – и когда открыл глаза, он уже был там.
У стены, в двух шагах от меня, стоял мужчина в тёмной куртке. Лицо обычное, до неприличия правильное. Голова чуть наклонена, как у врача, который прислушивается к дыханию.
Глаза… глаза были слишком открытыми.
И в них – не жалость, не тревога, не раздражение.
Чистое, цепкое любопытство.
Уголки губ приподняты – не в грубой ухмылке, а в аккуратной, почти деликатной улыбке:
