Глава 1. Золотой
Свет прожигал щёки. Чуб колосился на степном ветру. Земля под гузном сухая, твёрдая. Овраг укрывал отряд молодцов. Атаман лежал и грыз траву, в руке перебирал пищаль. Дюжина других казаков сбились в кучу, шептались между собой, один выдавил смешок и потряс плечами. Атаман повернулся к ним, сгрёб руками камни и бросил в них. Тот замер и пригнул лысину.
Небо висело низкое, сизое, как оловянная ложка. Ветер гнал по балке сухой ковыль — прошлогодний, ломкий, шуршал о голенища. Земля отходила от зимы: сверху корка, внизу хлябь. В ложбинах ещё лежал снег — серый, зернистый, изъеденный туманами. Пахло мокрой глиной, конским навозом и горькой полынью, что уже пробивалась у корней. Где-то далеко граяли грачи — драли глотки над пашнями. Солнце не грело — только било в глаза, застревало в облаках, как щепка в ручье. Влага поднималась от земли и оседала на оружии ржавой испариной.
Атаман лежал на брюхе, опершись на локти. Пищаль положил перед собой — стволом на камень, чтобы не набилась земля. Голова бритая, только чуб — русый, с рыжиной, мокрый от пота, прилип к виску. Лицо молодое, но кожа уже дублёная — ветер и солнце съели юношескую гладкость. Под левым глазом — шрам, не боевой, может, детский. Усы короткие, светлые, почти незаметные. Губы потрескались, на нижней — запёкшаяся кровь.
Одет в кафтан лазоревый, затёртый до белизны на плечах и локтях, подпоясан кушаком. На кушаке — пороховница, нож в ножнах. Порты широкие, суконные, в сапоги заправлены. Сапоги яловые, стоптанные, правый у щиколотки перетянут ремешком — подошва отстаёт. Шапка лежала рядом — высокая, баранья, свалявшаяся от дождей.
Пальцы у атамана тёрли сухую травинку, потом потянулись за новой, сорвал, сунул в зубы. Желваки играли.
Мужик с серыми, длинными усами подполз к атаману, потянул к нему шею и что-то говорил. Усы мокрые, из-под шапки выбилась прядь — седая. Глаза слезились от ветра. Дышал тяжело, с присвистом.
Атаман кивнул на меня. Старик улыбнулся и пополз ко мне. Мои глаза подкатились, а веки задрожали.
Старик пополз боком, по-рачьи, перебирая локтями и коленями. Сабля волочилась сбоку, чиркала ножнами по камням. По пути задел шапкой сухой куст — шапка съехала на глаза, он поправил, не останавливаясь.
Подкрался к моему уху, вонь изо рта — тухлое мясо.
— Золотой, иди улус осмотри, — захрипел тот.
— Чего это я-то?
— Атаман сказал.
— Пусть Сизый идёт, — я кивнул на парня, который лежал поодаль и чистил саблю.
Сизый водил тряпицей вдоль лезвия — медленно, от пяты к острию. Палец прижимал ткань к стали, на изгибе останавливался, тёр. Потом подышал на клинок и снова прошёлся тряпицей. Глаза прищурены, губа закушена.
