Женщина за калиткой закрыла глаза. На секунду, не больше, но я успела увидеть, как дрогнули её пальцы на ручке дорожной сумки.
— Здравствуй, Ева.
Хорошо хоть не «Евочка». За последний месяц я слышала мамин голос из-за задней двери, со второго этажа и там, где никакой матери быть не могло. Он звал меня ласково, просил открыть, обещал сказать, где она. Поэтому одного знакомого голоса теперь было недостаточно.
На часах было 20:12. Первое ноября. До полуночи далеко. Женщина пришла со стороны дороги и нажала кнопку звонка. Я опустила взгляд на экран телефона: камера у ворот показывала за её спиной мокрый асфальт и свет фонаря; тумана не было. Мама стояла у калитки и даже не касалась её.
— Ты меня узнала? — спросила она.
Вопрос был почти нелепым. Я помнила её тридцатишестилетней. Передо мной стояла та же женщина двадцать лет спустя: серебро в волосах, морщинки у глаз, чуть более резкая линия скул. И всё же я узнала её сразу — по взгляду, голосу, тому, как она держала голову.
— Да.
Она кивнула, будто другого ответа и не ожидала. Я всё ещё держала ладонь на засове и не открывала.
— Правильно, — сказала мама, посмотрев на мою руку. — Не открывай сразу, если не уверена.
Разозлило меня не предупреждение, а знакомая интонация человека, который уже решил, как мне следует поступить.
— Ты двадцать лет отсутствовала, а первым делом решила проверить, умею ли я пользоваться калиткой?
— Нет. Я рада, что ты осторожна. Это другое.
— Меня много чему научили за последний месяц.
Она посмотрела на дом. Тёплая вывеска над дорожкой горела всего второй вечер, за окнами первого этажа был свет.
— Вижу. Ты его оставила себе.
— Я открываю постоялый двор завтра. Четыре заезда, восемь взрослых и одна маленькая собака.
Мама моргнула. Первый раз за весь разговор мне удалось её удивить.
— Собака здесь при чём?
— Для Прохора, подозреваю, будет при всём.
На лице у неё мелькнула улыбка.
— Он здесь?
— Здесь. И если ты хочешь спросить, изменился ли он, то нет. Всё такой же невыносимый.
Теперь она улыбнулась по-настоящему.
— Значит, не изменился.
У меня сжалось горло. Я столько недель вытаскивала свою семью по кускам из чужих рассказов, старых папок и надписей на полях, что простой факт — мама знает Прохора и помнит его таким же — вдруг оказался слишком личным. Я заставила себя вернуться к тому, ради чего всё ещё держала калитку закрытой.
— Почему сегодня?
Улыбка исчезла.
— Я отвечу. Сейчас, не когда-нибудь потом. На всё, что могу сказать точно.
После двадцати лет вопросов было столько, что первый пришлось выбирать почти наугад.
